Тут пулемет заработал, не дал нам идти. Я пополз, как учили, по-пластунски. И попал в ловушку — по бокам три пулемета и танк. Я сам себе задачу поставил, назад не смотрел, знал: отделение меня не бросит. Я стрелял в упор с пяти метров. Они сидели боком ко мне, высматривали — я уложил одного и второго. Тут сразу по мне ударили три пулемета, танк и миномет.
Я и четыре моих бойца с 9 утра до 8 вечера в воронке пролежали. Потом я рассказал нашим пулеметчикам, где их пулеметы, куда танк ушел.
Сразу меня поставили командиром минометного взвода.
Я определял дистанцию на глаз. Получил приказ разбить дом, сказал дистанцию, и начали бить. Дом разбили.
Рота наступает — и я наступаю, ни на шаг не отстаю. Тут замечаю, что немец бьет только в середину, фланги не трогает. Я догадался, что он хочет атаковать нас с фланга, — и ударил по хатам. До этого условился с пулеметчиками, что они меня прикрывают, а я буду выкуривать их из хат. Тут наша артиллерия по нам ударила, и от роты осталось пять человек.
Когда я получил снайперскую винтовку, присмотрел себе место на 5-м этаже; там стена, меня стена тенью укрывала, а когда солнце, я незаметно вниз спускался.
Я видел оттуда: до немецкого дома 100 метров, в доме автоматчики и пулеметчики. Днем их не бывает, сидят в подвалах.
Я выхожу в 4 часа. Начинает светать. Первый фриц бежит за водой — для начальства мыться. Это уже когда солнце. Бежит он боком ко мне, я в лица мало смотрю, смотрю на одежду: командир в брюках, курточке, фуражке, без ремня, рядовой — в сапогах.
Я сижу на площадке лестницы. На решетку пристроил винтовку, так, чтобы дым стлался по выбеленной стене.
Они сначала ходили шагом. В первый день я уложил 9.
Один присел и в бинокль на меня смотрит.
За два дня уложил 17.
Пустили женщин — я убил 2 женщины из 5.
На 3-й день смотрю — амбразура! Снайпер. Я подкараулил и дал. Он упал и стал кричать по-немецки.
Не стали носить мин, не ходили за водой.
Я за 8 дней уложил 40 фрицев.
За эти 8 дней я ученика выучил — Заславского. Он за 4 дня 8 уложил.
Им пришлось ход сообщения рыть. Они дорыли ход до дома на Волге — до асфальта, а дальше штаб; они не стали ломать асфальт, решили перебегать из траншеи, через асфальт и в окоп.
Если солнце, на стенке при движении тень, когда солнце, я не стреляю.
Новый снайпер появился у открытого окна, а меня раскрыл наш пэтээровец. Прижал снайпер меня, четыре раза по мне дал. Но все мимо.
Но не пришлось им волжской воды попить.
Они ходят за водой, обедом, с донесениями, за боеприпасами.
Чуть что — за мной: „Чехов, иди, по нам бьют“.
Утром они артподготовку сделают и кричат: „Русь, завтракай“, потом в обед тоже.
Они вареного едят мало — в мешках таскают себе водку, консервы.
Пока они обедают — автоматчик тыркает.
Вечером — „Русь, ужинать“.
Воду они брали гнилую, из паровозов. Утром за водой идут с ведерком. Мне стрелять удобней, когда он бежит, глаз и рука лучше берут, а когда стоит мне хуже.
…Первый — вышел, прошел 5 метров спокойно. Я сразу взял на мушку, беру вперед немного, от носа сантиметра 4. На расстоянии 300 метров беру бегущего с упреждением на две с половиной фигуры.
После того, как я винтовку получил, сначала все не решался человека живого убить: простоял один немец минуты четыре, все разговаривал, я его отпустил.
Когда первого убил, он сразу упал. Тут второй выбежал, наклонился к убитому, я и его уложил.
Мне страшно стало: я убил человека! А потом вспомнил наших — и стал их бить без пощады.
Дом провален до второго этажа. Кто сидит на лестнице, кто на втором этаже. Кассы — в них деньги все сгорели.
На кургане живут девушки, жгут костры, готовят, офицеры заходят к девушкам.
Боеприпасы возят на лошадях.
Наблюдаешь иногда такую картину: идет фриц, собака лает на него из двора, фриц ее убивает. Если ночью собачий лай — значит, фрицы чего-то делают там, шастают по домам, вот собаки и лают.
Я стал зверским человеком — убиваю, ненавижу их, как будто моя жизнь вся так и должна быть.
Я убил 40 человек — трех в грудь, остальных в голову.
При выстреле голова сразу откидывается назад или в сторону, он руки выбрасывает и падает…
Один убитый мной перед смертью сказал по-русски: „Спасибо, Сталинград, что меня русский снайпер убил“.
Как-то мы принесли гармошку, поем, танцуем. Фрицы заслушались, а потом открыли огонь.
Пчелинцеву тоже жалко было убивать: первого не смог, второго убил и как я мог?
Меня сначала трясло, когда убил: ведь человек шел за водой!
Двух офицеров уложил. На высоте — одного, другого — у Госбанка, он весь в белом был, все немцы вскакивали, ему честь отдавали, он их проверял. Хотел перейти улицу — я и ударил в голову. Он сразу свалился, ноги только задрал в ботинках.
Вечером иногда выхожу из подвала, смотрю — сердце поет, хочется хоть на полчасика в живой город.
Выйдешь, подумаешь: Волга тихо стоит, неужели Волга наша для этого страшного дела?
Один сталинградец у нас был — я его расспрашивал, где клубы, театры, как гуляли на Волге. Здесь гуляли, парк был».
Сварщик Косенко так варил, что люди приезжали с фронта и просили чинить «катюши» — «У вас лучше, чем на фронте».
