В том же хмуром расположении духа Басман-отец воротился во двор. Подъехал Алексей к конюшне, да Данка тотчас же в стойле своём биться принялась. То явный знак был, что долго томится животина и что Фёдор не выезжал со двора, всяко не на своей любимице. Не знал, что и думать, Алексей. Уж притупилась тревога его, и внутренне как-то всё сделалось одно.
«Пущай…» – снизошло на Басманова.
Алексей в скверном расположении духа поднялся в свои покои. В чём был, не снимая колючей кольчуги, в том и повалился на кровать свою и принялся пялиться в потолок, покуда не закемарил, да ненадолго. Уж заслышался лёгкий шаг в коридоре, и Басман тотчас же поднялся в ложе своём.
На пороге очутился его сын. Его лицо и волосы были вымыты, лицо выбрито, отчего местами ещё пылал румянец. Под красною атласною рубахой белел лён, на ногах виднелись красные сапоги. Юноша был без украшений, что уже смотрелось даже в новинку. Шея Фёдора утопала в полутени от воротника. В руках он нёс бутыль вина, притом того самого, что распивал лишь царь али уж самые приближённые, да то редко случалось.
Суровость и гнев недолго продержались на лице старого воеводы, как бы он ни силился сохранить хмурый вид. Юноша предупредил любые упрёки отца, какие уж готовы были сорваться с языка.
– Благодарствую, притом безмерно, – начал Фёдор, положив руку на грудь. – Ежели бы не выгородили вы меня пред добрым нашим царём, Бог знает, когда б мы ещё свиделись бы!
– Где шлёндался, окаянный? – всё же слова прозвучали довольно тяжело, да всяко понял юноша, что смягчился уж отец.
– Ты правда хочешь то узнать? – спросил Фёдор да вскинул бровь.
На мгновение лёгкость и привычная весёлость мелькнули той лукавой искрой, какая уж то и дело вспыхивала в голубых глазах юноши.
– Клянись, что не измена! Крестом клянись! – требовал Алексей.
Фёдор с облегчением вздохнул, беззаботно рассмеялся, мотая головою. Волны волос его рассыпались по плечам, скользя по нежному атласу.
– Клянусь, батюшка! Что ж ты, право! Неужто мне не ведать, какая участь за то светит! – невольно юноша потёр свою шею.
– Не давай молве ходить о похожденьях твоих, – лишь молвил Алексей.
– Да ей-богу, – вздохнул Фёдор, точно в разочаровании. – Мне ж и похвалиться толком нечем в сих похожденьях. Чего уж там. Ежели то успокоит душу твою – царю о моих похождениях уж всё известно.
– Ой ли? – недоверчиво прищурился Алексей, заслышав в голосе сына неладное.
– Да вот те крест! – возразил Фёдор. – Право, не стал бы я гулять по ночам, не заручившись покровительством царя-батюшки.
– Куда ж это тебя носит, да так, что заступничества наперёд у царя испросил? – насупившись, вопрошал Алексей.
– От верно ж говорят отцы о детях своих: что нету никакого толку вбивать им, мол, туда не ходи, того не делай. Всяко ж надобно мне б самому всё и изведать, – отвечал басманский сын.
– Эдак ты чего там разведывать собрался? – настороженно продолжал расспросы Алексей.
– Да право, батюшка, неча об том! Всё образовалось, и слава богу, – молвил в ответ Фёдор.
– От сучий же бес, от погоди, погоди! От что приключится, эдак и отвечать тебе буду, от спросишь, да что, да как, от так и отвечу: неча и неча, пронесло да пронесло! Тьфу ты! – проворчал Басман-отец да бросил пустые расспросы свои.
Опричники спускались к обеденной трапезе. Нельзя сказать, что все толки ходили лишь о Фёдоре, да всяко о нём шептались, и о том знал Алексей. Однако Басман доверился слову своего сына и лишний раз не тревожился, да всяко держал ухо востро. Тому уж выучивает бытие средь бояр, тем более такого пошиба, как братия.
По своему обыкновению, царь не спешил явиться ко столу, оттого воеводы могли позволить себе всякий вздор и грубость. Едва всё не доходило до рукоприкладства и прямых побоищ – нынче всё острее вставал вопрос делёжки награбленного.
Басмановых, как и всех бояр из первого круга, мало заботили эти склоки. Надо уж преисполниться великой алчности, чтобы желать, и боле того – требовать чего-то, будучи столь одаренными царской рукой.
– Ежели тебе сделается душно, – пробормотал немец себе под нос, да притом на своём наречии, – так это оттого, что Афоня на пару с Малютой на тебе сейчас дыру прожгут.
Фёдор и ухом не повёл, делая вид, что не слышал немца. Меж тем Фёдор обернулся ко входу, якобы желая завидеть государя издали. Что немудрено, притом Фёдор мимолётно взглянул и на Афанасия, и на склонившегося к его уху Малюту. Скуратов, верно, бросил что-то не сильно лестное в адрес юного Басманова.
– Как же жажду я, чтобы их охватила смелость бравых мужей, – вполголоса произнёс на латыни Фёдор. – При всех, да склока, да притом насмерть.
И хоть юноша и не повернулся даже к Генриху, немец коротко ухмыльнулся словам Басманова.
– Право, то-то будет веселие для всей братии, – добавил Басманов уже по-русски.
– Попридержись с потехами. До гуляний ещё неделя, – бросил Алексей, верно, толком расслышав лишь последнюю фразу.
От этих слов Фёдор точно оживился да пихнул Штадена в бок.
– Неужто все те годы, что ты на Руси, не гулял на Петров день?! – с жаром вопрошал Фёдор.
