Братия воротилась в Кремль к полудню с обширною добычей. Нынче наградою для государевых слуг стали чужеземные купцы – поляки да немцы. До сего дня на Варварке вели они своё хозяйство, а ныне же на воротах висят в ряд. Премного товару было привезено опричниками в Кремль и примерно столько же утоплено в полноводной реке. Покуда вся братия похвалялася награбленным, Штаден отдал свою лошадь конюшим и направился в свои покои.
По пути на лестнице он окликнул холопа, нагруженного корзинами с бельём. Это был мальчишка из крестьянских, едва-едва подросток. Холоп поднял курчавую голову свою, да завидев опричника, не скрыл страха на лице.
– Чего изволите? – спросил юноша.
– Пошли ко мне в покои писца, – бросил немец, почти не останавливаясь.
– Слушаюсь, Андрей Владимирыч, – ответил холоп с поклоном, чем сильно позабавил немца.
Пущай Штаден уж и привык к своему новому имени – и ведь не первый год величается так на Руси, всяко забавно ему было слышать то со стороны. На его хмуром холодном лице проступила слабая улыбка. Проходя по коридору, немец мельком завидел ещё двух холопских мастеров. То были крепкие рыжебородые мужики. Один стоял, придерживая дверь, второй же сидел вприсядку да работал молотком.
Не иначе как чинят дверь, что накануне с петель выбили. Штаден припомнил, что это были не чьи иные покои, как Фёдора. Исчезновение друга, безусловно, тяготило немца, да всяко было что-то в Федьке такое, что немец не мог в самом деле переживать за него. Всякий раз Басманов находил, когда попридержать язык, а когда уж и ответить, да ответить сполна. Безусловно, Штаден желал лишь добра молодому Басманову. Притом и скрестить с ним шашку Генрих уж никому не пожелал бы.
Скрывалась в том и белая зависть – Фёдор был немногим младше немца, а уж успел дослужиться, что вошёл в первый круг приближённых самого великого князя и царя всея Руси.
Немец рухнул на кровать и пялился в потолок, наслаждаясь тишиной вокруг, а главное – в своей голове. Хотя то спокойствие продлилось недолго – в дверь постучали, и Штаден тотчас же сел в кровати.
– Войди, – молвил Генрих, потянув шею, наклоняя её из стороны в сторону.
Дверь в покои отворилась. На пороге стоял писец. С собою на поясе принёс резной ящик из сосны, что служил одновременно и столом.
– Велели явиться, Андрей Володимирович, – с поклоном произнёс писец.
Штаден кивнул и указал на сундук подле своей кровати.
– Оставляй всё и поди прочь, – произнёс немец.
– Я грамоте обучен, и не только здешней, Андрей Володимирович, – молвил холоп. – Латынь знаю, могу писать со слуху.
– Оставляй. И поди прочь, – повторил Генрих.
Писец поджал губы, понял по голосу немца, сколь много лишнего успел молвить. Холоп тотчас же поклонился, оставляя ящик, где было велено. Отдав ещё сполна низких поклонов, писец удалился, затворив за собою дверь.
Генрих открыл ящик, сев подле него на сундуке. Достав берестяной лист, Штаден проверил перья, встряхнул серебряный пузырёк с чернилами. Покуда шли эти приготовления, немец уж прикидывал сказ свой. Собравшись с мыслями, Генрих принялся писать. Порою он останавливался, точно смущаясь своего намерения. Нередко такое бывает, когда описываешь событие, в ходе которого ты сам участвовал. Временами мысль сбивалась, и Генрих вновь перечитывал уже написанное, дабы связать своё повествование.
Местами он хотел умолчать, а иной раз и прибавить своей роли в том или ином налёте на дворы московские али слободские, но всяко старался Генрих пересилить и тщеславие своё, и красноречие, и излагать всё истинно, верно. Сейчас он писал о той казни, что чинили они с братией. Писал и о кабаке своём, и о порядке торговли. Писал о судьях, которые не стоили ни гроша против слова всякого опричника. Словом, писал Генрих о жизни своей в Московии.
Наконец сущностно не было ничего добавить. На том немец и остановился. Он вытер перо о край своего чёрного одеяния, плотно закрыл чернильницу, после чего перевернул её вверх дном, дабы убедиться, что чернила не изольются.
Генрих поднялся с сундука и опустил ящик на каменный пол подле себя, положив листы поверх. Чёрные ровные строки мерно серели, иссыхали. Немец открыл крышку сундука и извлёк оттуда свёрток из телячьей кожи. Так хранились его записи, которые он делал ещё до того, как прибыл в Александровскую слободу. Тут была и береста, и кожа, и конопляная бумага. Даже меж ними затесался кусок бамбукового папируса, выменянного у торговца в Великом Новгороде.
Ежели немец преспокойно ждал, как Фёдор вновь даст о себе знать, Алексей же тревожился много боле. Басман же не находил себе покоя всё время, покуда всем двором искали его сына. И покуда Алексей нёс службу царю, покуда резал немецких купцов, покуда скидывал их товар в реку, всё не выходили тяжкие думы из его головы.
«Куда ж его нелёгкая понесла?..»
