– Пущай, – пробормотал Фёдор, опуская тяжёлую голову, – ежели царь мой не расслышал в речах моих ничего, кроме крамолы – быть по сему.
Сам государь приотворил дверь, ровно настолько, чтобы из коридора можно было разглядеть разве что при очень большом рвении часть стола, не боле.
Рынды исправно несли свой долг да исполняли наказ Иоанна – даже пред видным опричником Басмановым тяжёлые секиры были скрещены, да не пускали его к царю. Сам же владыка предстал босой да в скромном чёрном облачении.
– Боже милостивый! – протянул Иоанн. – Неужто дел нынче нету?
Государь потянулся и зевнул. Алексей выждал, чтобы отдан был приказ пустить его в покои, да как понял, что тому не бывать, стал излагать.
– Да как же ж нету, великий царь! – развёл руками Алексей. – Мы ж и днём и ночью не жалеем ни сил, ни живота своего на службе нашей нелёгкой. Вон, поди, Федя мой нынче как угорел? Уж столько гарью надышался, что доныне всё и дрыхнет, и нет сил разбудить!
– Да? – спросил Иоанн, почёсывая затылок. – Так на казни, помнится, лихо скакал Басманов-то твой.
С теми словами царь будто бы был преисполнен безразличия да всяко с превеликим любопытством поглядывал на лицо опричника.
– Так да, так вот и оно, – Алексей замешкал, да взгляд его метнулся по полу, но то лишь пара мгновений, не боле. – Так то-то с той лихости и слёг, видать! Говорил я ему, рано ему в седло, да вам ли не знать нраву басманского?
Царь не скрывал улыбки.
– И посему ты явился ко мне ни свет ни заря? – спросил Иоанн, вскинув бровь.
Алексей стоял на месте точно вкопанный. Сжал кулаки опричник, уж готовясь принять гнев царский. Басман уж отдал низкий поклон.
– Милости твоей, великий государь, просить пришёл. За сына своего, что на службу нынче не явился, – произнёс Алексей, не поднимая взора.
Царь вновь переменил тон свой. Слова слуги смягчили его сердце, и боле не было нужды в грозности.
– Чёрт с вами, Басмановыми, – молвил Иоанн, положив руку на плечо Алексея. – Как отойдёт ото сна, пущай ко мне явится.
Алексей коротко кивнул да бросился вниз, нести службу. Да всяко терялся Басман-отец в догадках, куда ж его сын запропастился.
Владыка же затворил дверь и вернулся в свои покои. Опричник жадно пил воду из чаши большими глотками, но отпрянул от питья, едва царский взор обратился к нему, утёр губы.
– Что же, Басманов, не болтаешь со мною, как накануне? – вопрошал царь, возвращаясь к столу.
Тёмные глаза государя сразу же обратились к письму, да всяко едва ли тот взор цеплялся за сероватые строчки. Фёдор усмехнулся да провёл по затылку рукою.
– Что ж молвить сверх того, об чём уж пробрехался? – вопрошал Басманов.
Заулыбался царь от настроя тех слов да махнул рукой.
– Пустое, всё пустое, – молвил Иоанн, подавшись назад. – Вот что, Федюш. Послушай меня, старика удручённого, унылого, да не серчай. Умён ты, Федь, умён не по летам. Голова твоя светлая, и верно делаешь ты, что скрываешь, как востра мысль твоя да как язык твой ладен бывает. Всё это славно в тебе. Да гордый ты, заносчивый. Немудрёно это при всех доблестях твоих. Право, пришёлся ты мне по сердцу. Не окутан ты ещё скверной изменнической, и сердце твоё и впрямь верное и доброе. Посему и наставляю тебя, ибо видеть хочу подле себя. А нынче – ступай. И помни, что всяко откровение твоё обратится супротив тебя.
– Но как же?.. – вопрошал опричник, проводя рукой по лицу. – Как разуметь слова твои? Коли я сподобился откровения самого владыки лишь тем, что принял тебя другом, испил с тобой да в сердцах выложил всё как есть, не боясь ни расправы, ни наказания какого?
Иоанн застыл, и взор его вовсе сделался неживым да жестокосердным.
– Ступай, Басманов, – царь указал на дверь.
Опричник несколько мгновений колебался, не ведая, как поступить, и язык так и жгло от вопросов ко владыке. Да всяко слов не находилось. Повиновался Басманов, отдал земной поклон владыке и оставил его на сём. Как затворилась дверь за Фёдором, так с Иоанновой груди будто бы спал тяжкий камень.
Москва уж свыклась с тенью, что воцарилась над ней. Ставни запирались наглухо и не отворялись, тем паче ежели по близости где крики да вопли доносились. Уж и малое дитя заучило – ежели опричники государевы явились, да не по твою душу, так будь ниже травы, тише воды и носу не показывай. Авось и пронесёт Божьею милостью, и чёрные всадники спешатся не подле твоего дома. Пущай соседа, пущай иной двор, да ежели твой нетронут остался – так восхвали же Господа, что чаша сия миновала дом твой.
Оттого и притихло всё близ Варварки, торговой площади. В иной день народу было видимо-невидимо. Право, и яблоку негде упасть. Нынче же безмолвствовала пыльная дорога, и лишь кровь, что окропила землю, могла поведать о страшной участи здешних купцов.
