Фёдор всё не мог перевести до конца дыхания, и то было слышно в его речи. Иоанн опустил свой взгляд на детей, которые уже допили морс и воротили чашки на лавочку, за которой стоял купец ни живой ни мёртвый, токмо и думал – куда ж ему подать себя. То смятение мимолётно позабавило владыку, не боле. Царь перевёл взгляд на Басманова и оглядел юношу с ног до головы. Рука государя медленно поднялась, и он велел жестом обернуться Фёдору.
Опричник улыбнулся, чуть отошёл от лавки и обернулся несколько раз. Притом подол его одеяния хоть уж был прибит пылью, но всё платье его заиграло под палящим июльским солнцем. Мелкая золотая тесьма точно напоилась знойным светом и расцвела новою роскошью. Узоры кружились вместе с Фёдором, и стоило юноше замереть, как тому повиновалось и его расшитое одеяние.
Иоанн не стал скрывать своей улыбки, да притом несколько раз хлопнул в ладоши. Дети, завидев жест отца, так же рассмеялись, много боле ребячески и беззаботно. Их преисполняла светлая радость от этого чудного дня средь их холодной строгой рутины. Давно царевичи не улыбались так широко и не смеялись так звонко. Фёдор отдал им отдельный поклон, вновь припав на колено.
– К пяти часам пополудни воротись, – молвил царь.
Басманов тотчас же поднял свой взор на государя.
– Великий царь…
– Неужто не нагулялся? – усмехнулся царь, всплеснув руками.
Фёдор посмотрел на царевичей и тяжело вздохнул, почёсывая затылок.
– Нынче же ночью папоротник цвести будет… – молвил Басманов, поднимая взгляд на царя.
Иоанн глядел на опричника, храня холодную утомлённость на своём лице. Знакомы были царю ночные гуляния на Ивана Купалу, хоть сам государь ни в юности, ни в зрелости к тому особого рвения не имел, да припоминал, как Басман-отец не раз сказывал об охоте отрока своего. Нынче же стоит лишь ночи приступиться на небосводе, как девки да юноши пустятся бродить по лесам да рощам, да на воду сойдут венки, да притом велел государь то не считать за колдовство и за обряды языческие не карать. Любовь Федина к забавам да игрищам уж известна была всему двору, что и говорить о самом государе.
– Пущай, ищи, – произнёс владыка, отмахнувшись.
Фёдор широко улыбнулся и отдал низкий поклон государю.
Солнце уж сходило к горизонту, и тени становились всё длиннее. Штаден сидел без рубахи в тени от навеса на деревянной скамье и протирал лицо куском ветоши, обмакивая тряпку в кадку с водой вперемешку со спиртом.
– От ты где! – раздалось с площади.
Генрих обернулся, заслышав звонкий голос Фёдора, и слегка улыбнулся. Штадену всегда было на потеху глядеть, как его друг, суровый и удалой воин, облачается к маскарадам да гуляниям, что и вовсе можно было подумать, что пред ним другой человек. Не было до сего времени ни минуты покоя у обоих опричников, и лишь сейчас могли потолковать меж собою – народ уж разошёлся, а до ночных гуляний оставались часы.
– Пойдём к реке? – предложил Басманов, забрав у немца тряпку из рук, и принялся сам промывать рану на лице. – Эко ж тебя… к старым шрамам прибавится и этот…
Штаден усмехнулся, стиснув зубы, когда Фёдор принялся промывать рану. Не сильно немец пострадал – много больше и боли, и крови он причинил своим врагам в кулачном бою.
– Да пущай. Не был красавцем, и горевать неча, – ответил немец.
– Ты весь день то и делал, что махался на кулаках? – спросил Фёдор, протирая рассечённую бровь немца.
– И что с того? На кой чёрт мне с опричниками махаться. Тут хоть со свежей кровью побороться удалось, – молвил Штаден. – У всех свои забавы, Тео.
– Так на реку идём? – вновь спросил Басманов, выжимая ветошь.
В голосе юноши уже исчезло то чаяние, кое теплилось сперва.
– Ты сам-то не утомился, с царевичами-то на спине носиться? – усмехнулся немец. – Не, Федь, чур меня.
Штаден отмахнулся, ибо и впрямь был без сил. Не столько телом, сколько дух его утомился в орущей, свистящей и несмолкаемой праздничной толпе. Басманов тяжело вздохнул, скрестив руки на груди.
– Ну что, латин, всё тащит тебя через костёр прыгать? – раздался раскатистый голос Алексея Басманова.
Генрих и Фёдор обернулись едва не одновременно.
– Ты не ведись, вот что! – Басман-отец обрушил свою руку на плечо Штадена.
По походке да громовому басу ясно было, что Алексей выпил, и выпил премного. Тот жест, с которым он опёрся на немца, верно, и не давал самому Басману-старшему рухнуть наземь.
– Ну что, Федь? – Алексей обернулся к сыну: – Подыскал себе суженую?
– От пойду на реку, – молвил Фёдор. – И вот, Андрюшу с собой зову.
– Не, это правильно… От иди и сыщешь. – Алексей опустился на скамью подле немца и обратил к нему взор: – И ты, Андрюх, сколько тебе годков?
– Уж двадцать пятый, – ответил Генрих.
– Ты тем паче ищи! – бросил Алексей, подымаясь со своего места.
Когда уж Алексей направился к лавке со сладкой медовухой, Штаден глубоко вздохнул и поглядел на Фёдора.
– Ты не обмолвился с ним? – спросил немец.
– М? Об чём же? – точно в недоумении Фёдор поднял брови.
Можно было и впрямь подумать, что Басманов всё никак в толк не возьмёт, о чём вопрошает его Штаден.
