– М? – Фёдор обернулся, и точно слова князя выбили его из собственных грёз. – Да почём мне речка-та эта? – с усмешкою молвил Басманов.
Афанасий развёл руками да принялся наводить порядок средь людей, что вели корабль. Фёдор же остался подле борта до тех самых пор, как фигуры отца его, царя да Филиппа не сделались столь малы, что уж не были различимы. Даже опосля того юноша ещё глядел куда-то вдаль, а его сердце трепетно и пылко билось в предвкушении Великого Новгорода.
Погода стояла воистину прекрасная. Солнце ещё не свирепствовало, к тому же судно было охвачено приятной прохладой реки. Редкие облака плыли по небу, потворствуя нежным молодым ветрам. Паруса слабо трепыхались от редких порывов. Тонкая полоска серебристой речки мерно ширилась – берега делались всё дальше, и уже к полудню судно вышло на широкое полноводье.
Несмотря на милосердие от небес, точно благословившее мореходов, оно не могло полностью избавить государевых слуг от недугов, наречённых в простонародье морскою болезнею.
Фёдор не спускался с палубы, даже когда на небосводе засвирепствовало ярило. По правую сторону борта падала тень от мачты. Там и стоял Басманов, спасаясь от жара полуденного. Он упирался локтями в борт да боролся с приступами, подступающими к горлу. Холопские, что сопровождали опричников, подносили ему пресной воды да молока.
– Ты ж, помнится, говаривал, что славно переносишь дорогу по воде? – спросил Вяземский, хмуро поглядывая на юношу.
Фёдор сидел на палубе, глаза его были прикрыты, молодая грудь вздымалась. Басманов хмуро отмахнулся, мучаясь желчью, что поднималась вновь и вновь.
Вяземский вздохнул, ставя кувшин с водою подле Басманова. И Фёдор принялся пить большими глотками.
– Тебе нынче не до наставлений, – молвил Вяземский, тяжело вздыхая.
– Да отчего же? – усмехнулся Фёдор, отстранившись от питья да утерев губы рукою. – Валяйте, Афанасий Иваныч.
Вяземский провёл по лицу, поглаживая свою бороду.
– Нынче едем мы, всяко, что на чужбину дальнюю. Негоже быть врознь али умалчивать чего, – произнёс Афанасий. – Я в ответе за тебя перед твоим батюшкой и тем паче перед самим государем.
– Да брось! – Басманов мотнул головой, коснувшись переносицы. – Не держать же тебе ответ за мой недуг?
Афанасий усмехнулся, запрокинув голову вверх.
– Да судя по речи царской, держать мне ответ за всякое и отвечать мне головою, – молвил Вяземский. – Засим, Федя, не лукавь мне да не замалчивай чего. Нынче мы заодно и всякую ссору оставим до поры.
Басманов кивнул, вновь припав к кувшину. Вяземский уж решил было оставить юношу, как Фёдор после двух коротких глотков окликнул опричника.
– Афонь! – молвил Басманов.
Князь обернулся, Фёдор слабо улыбнулся да приподнял сосуд с водою.
– Спасибо, – коротко произнёс юноша, глядя на Вяземского, с чего Афанасий и впрямь подивился.
Князь развёл руками да улыбнулся в ответ.
– До ночи дотерпи – на ночлег к берегу сойдёшь, – молвил Вяземский.
Фёдор коротко кивнул и остался сидеть на палубе, обхватив себя руками. То был самый тяжкий день пути для него. Чем дальше шло их судно по волнам речным, тем боле и свыкался Фёдор с приступами.
Вяземский время от времени справлялся о здравии Басманова, большею частью через холопов. Когда солнце склонилось к далёкому горизонту, Фёдору сделалось заметно легче – он много спокойнее стал переносить путь. Освоился Басманов, да совладал с недугом, да преисполнился пуще прежнего восторга. Всяко дознавался у мореходов, долга ли дорога, и всё один ответ получал:
– Как Бог пошлёт, боярин, как Бог пошлёт!
Фёдор недовольно закатывал глаза, а иной раз вновь подходил да справлялся, нельзя ли большего ходу придать.
– Вы, Фёдор Алексеич, смотрю, ожили? – усмехнувшись, молвил Вяземский.
– Неужто на царской службе нет судна более лихого? – спросил юноша.
– Уж запамятовал, – молвил Афанасий, – под какой личиною едем в Новгород? Купцами московскими да притом земскими, не опричниками.
Фёдор недовольно цокнул, сложив руки на груди.
– Погляжу, быстро свыкся с царскою милостью да щедростью? – спросил Афанасий, поглядывая на Басманова.
Юноша усмехнулся и взор свой опустил на кольца. Перстни переливались в слабом догорающем огне заката да редких фонарях на судне. Самоцветы преисполнились густого цвета, утопая в полумраке, изредка поблёскивая искорками. Юноша глубоко вздохнул, припоминая, как получал в дар роскошные подарки от самого государя.
– Вы мне скажите, Афанасий Иванович, – молвил Фёдор, обратившись взором к Вяземскому, – всегда ли царь так добр был к слугам своим?
Князь поджал губы да усмехнулся. Поразмыслил Афанасий.
– Да, пожалуй, – согласно кивнул он.
– И с Луговским? – спросил Фёдор.
Вяземский усмехнулся, мотая головой.
