– Да не серчайте уж по всякому пустяку, Афанасий Иваныч! – молвил Фёдор, всё с большим замиранием сердца глядя, как там вдалеке вырисовывается Новгород.
Уж были видны множества кораблей вдоль пристаней, и купцы спешили снести свой пёстрый товар. Далёко приметил Фёдор и золотые кресты соборов, и высокие башни, и премного-премного, отчего взор юноши разбегался. Восторгом да радостью полнилось сердце его, как вдруг судно сменило курс.
– Какого лешего нас уносит? – возмущённо бросил Фёдор, ступив обеими ногами на палубу.
– К моему поместию. Оно в двадцати верстах на запад от Новгорода, – ответил Вяземский.
Басманов тяжело вздохнул да сложил руки на груди.
– Мы не за потехою приехали, а по службе царю! – напомнил Афанасий, видя, как переменился настрой Фёдора.
На те слова юноша лишь развёл руками.
– Коли избрали сызмальства судьбу – верность Христу да верность царю, – протянул юноша, медленно расхаживая по палубе.
– О боже, Федь! – взмолился Афанасий.
– Не погорит, не погнётся наш дом, покуда мы с Богом, покуда с царём! – пропел Фёдор.
– Ишь разбирает тебя, Басманов! Поди лучше, вон, Пальского проведай! – бросил Афанасий.
Фёдор продолжал песню, да без слов – лишь насвистывал её, водя рукою в воздухе. Всяко юноша послушался Вяземского. Спустившись в трюм, Басманов увидел Димитрия, сидящего на тюке. Руки князя были связаны пред ним. Взгляд Димитрия был погасшим, но лишённым того оголтелого безумия, которое накрывало его накануне. Фёдор дал знак рындам, чтобы они несколько отступились от пленника.
– Княже? – произнёс опричник, подходя к Пальскому.
Тот поднял взгляд да сглотнул. Фёдор принялся внимательно вглядываться в лицо мужчины, читая следы жуткого мучительства.
– Долго ли ещё? – тихо спросил Димитрий.
– Ночевать будем уж на суше, – ответил Фёдор.
Пальский вздохнул, коротко кивнув.
– Ты мне вот что поведай, – произнёс Басманов, потянув один из сундуков за чугунное кольцо.
Выволочив его перед Пальским, Фёдор сел напротив князя, упёршись руками в свои колени.
– Ты перед Луговским ничего не учудишь? – спросил Басманов, чуть склоняя голову набок.
Князь поджал губы да мотнул головою. Кулаки его невольно сжались, и Фёдор то приметил. Уста невольно бормотали что-то, и поначалу Басманов и вовсе речи человеческой не признал – поди прознай в бреднях сих. Да подавшись вперёд, навострил опричник слух свой.
– Молю, молю тебя, не вороти меня, не снова, – бормотал Пальский.
– Полно тебе трястись, ей-богу! – с раздражением бросил Басманов. – Дрожишь, аки вовсе не роду людского! Слово даю тебе, как воротимся в Москву, лично пригляжу, чтобы никакой напасти с тобой да с дочкой твоей не стало.
– Да не того же страшусь! – и забил Димитрий зубами, будто бы на стуже лютой. – Не ваших подвалов, и палачей не ваших…
Опричник поднялся со своего места, похлопал Димитрия по плечу. Князь тотчас же посторонился, подавшись назад. То было столь резко, что сам Пальский пребольно стукнулся затылком о борт. Фёдор пнул сундук, на котором только что сидел. Резкий звук лишь больше встревожил Пальского. Княжеский взор забегал по трюму, доверху забитому припасами да поклажей. Басманов сплюнул на пол да вышел на палубу. Там уж поджидал Вяземский.
– Паршиво, – бросил Фёдор, мотая головой.
– Но он хоть складно отвечает? Хоть человеческой речью? – спросил Афанасий.
Басманов положил руку себе на затылок, глядя на горизонт. Новгород стал делаться всё дальше, и юноша сопровождал светлый град взглядом. Затем, глубоко вздохнув, он поглядел на Вяземского.
– Поразмыслим уже в поместье, как быть с ним, – молвил Фёдор.
Афанасий кивнул. Некоторое время опричники оставались на палубе. С озера неслись холодные ветра, всё равно что стояла середина лета. Наконец вдалеке загорелся робкий огонёк. С каждою минутой он всё делался ярче, и вскоре, на радость всем путникам, то стало ясно – пристань.
В терему боярском уж готовы были встречать гостей. В основном из прислуги были девчушки, совсем юные, реже – подростки. Взрослые женщины да мужчины большею частью работали да старались не попадаться на глаза Афанасию.
Басманова сразу проводили в его покои, а Вяземский пошёл проверять, как всё приготовили для Пальского. В комнате не было ничего, чем можно было навредить себе али иному, да всяко то не могло заверить Афанасия, что всё устроено как должно.
«Ежели бесноваться станет, он и об стену, и об пол башку свою полоумную расшибёт…»
Смирившись с тем, что нынче лучше не учинить, Вяземский спустился в горницу за князем.
– Ты погоди высматривать её, – молвил Афанасий.
– Хоть жива ли?.. – в надежде спросил Димитрий.
– Жива, – кивнул Вяземский. – Но прежде – Михал Михалыч.
Димитрий смиренно кивнул, ибо, право, выбора у него и впрямь не было. Меж тем Фёдор уж впервые смог крепко заснуть с долгой дороги. Утомило его судно, утомил шум воды, вечно нашёптывающий что-то за бортом, надоели ветра, а вместе с тем палящее солнце, от которого не спастись на палубе. Нынче Басманов наслаждался покоем да тишиной.
