– Да полно тебе тревожиться, Афонь! – Фёдор взял чашу да поглядел, как плещется в ней янтарный мёд. – Больше печься надобно об Пальском.
– Живой Димка, и на том слава богу. – Вяземский перекрестился. – Ох и намаюсь я с вами!
Фёдор отпил да сел вполоборота, опёршись лишь одной рукой о стол, а сам же подался несколько назад. Любопытный взор юноши обошёл светлую залу, где нынче трапезничали опричники.
– А как давно поместье за тобою? – спросил Фёдор, точно бы и не слышал последних слов князя.
Афанасий не дал ответа, но поглядел на юношу. Хмурые брови Вяземского сдвинулись к переносице. Фёдор же всем видом своим был готов внимать, право, и не углядев нигде поводу для гнева али обиды.
– Дак давненько уж. Ну, тебя ещё на свете не было, – молвил Вяземский, пожав плечами. – А чёй-то тебе?
– Да вот, припомнить не могу, – молвил юноша, ставя чашу на стол, – лет десять тому назад мы с отцом не здесь ли оставались?
– Ну ты махнул… – протянул Афанасий, почёсывая бороду. – Да чёрт знает, может, и здесь! Поди припомни, что там десять лет назад-то было!
– И право, – молвил Фёдор себе под нос да вновь припал устами к сладкому питью. – Когда в Новгород едем?
– Нельзя нам светиться средь здешних, – Афанасий хмуро помотал головой. – У Луговского тут небось каждая псина на службе. Ежели прознает, что опричники за ним явились, – даст дёру.
– Ну, меня он в лицо не признает. И собачью голову я что-то запамятовал цеплять к одёже, так что… – произнёс юноша, пожав плечами.
Афанасий тяжело вздохнул, оглядев Фёдора с ног до головы.
«И впрямь, на опричника он не больно-то похож…»
– На кой чёрт в Новгород-то этот рвёшься? – спросил Вяземский.
– Так ведь уж сей осенью свадьбу играю, – молвил Фёдор. – Что ж я, к невесте ворочусь да с пустыми руками? Да и братию нашу что ж, рассказами о добром граде встречать?
Вяземский постучал пальцами по столу, затем опустил ладонь, негромко хлопнув.
– Имени своего не называть, – наказал Афанасий.
Фёдор кивнул.
– С тобою трое из наших пойдут, – продолжил князь.
– Славно, – молвил юноша да вновь кивнул.
– Не должно шуму наводить, Басманов! – Вяземский пригрозил жестом.
– Ниже травы, тише воды! – с улыбкой молвил Фёдор, взяв чашу в руки.
Басманов разом допил, откланялся пред Афанасием да пошёл наверх. Вяземский подозвал ратного человека своего, мужика из крестьянских, Кузьму Безродного. Угрюмый да нелюдимый, но выслужился пред Вяземским ещё до опричнины. Подозвал Афанасий к себе поближе да глубоко вздохнул.
– Приглядывай за Федькой, всяко, что за дитём неразумным. Пущай не пьёт ничего, крепче квасу, – молвил Афанасий.
Кузьма кивнул.
– Не давай в драку лезть ему, да ежели где чего лишнего взболтнёт – тотчас же кличь боярина, по всякому пустяку – лошадь убежала али ещё чего. Смекнёшь, в общем.
Мужик вновь кивнул. Вяземский хмуро вздохнул, пододвигая на столе две чарки, да потянулся к бутыли с водкой. Налил по чарке себе да Кузьме и тотчас опрокинул свою, резко выдохнув.
– От мороки с этим Басмановым… От помяни слово моё, от помяни! – Афанасий сорвался со своего места да прошёлся по комнате.
– Коли столько тревоги у вас, Афанасий Иваныч, – молвил Кузьма, выпив разом свою водку, – на кой вы вовсе шлёте нас в город?
Вяземский нервно усмехнулся, разводя руками.
– А ты поди, удержи этого татарина в узде, поди, поди! – молвил Афанасий. – Ежели чего воспретить, так тайком стянет, аки кошак поганый. Да ещё и по приезде проблем не оберёшься с отцом его. Да и с государем. Пущай уж под надсмотром в кутёж свой пустится – всё одно ж – дорвётся.
Кузьма пожал плечами.
– Вам виднее, боярин, – молвил мужик.
Афанасий кивнул, скрестив руки на груди да прильнув спиной к стене.
– Пущай и впрямь гуляет, глаза мне не мозолит. – Вяземский потёр переносицу.
– Пущай-пущай! – раздалось с лестницы.
Кузьма резко обернулся, а Вяземский поднял взгляд свой. Оба мужа не слыхали даже лёгкого шага, оттого нынче и застигнуты были врасплох. По лестнице, что немудрено догадаться, ступал Фёдор. Облачился он по-выходному, по-нарядному. Белая рубаха у горла да у рукавов украшена была золотыми узорами. Подпоясался Басманов широким алым поясом да заткнул за него нож изогнутый. Поверх рубахи ниспадал кафтан и горел тем же красным пламенем, что и материя пояса, а воротник был отделан мехом. В ушах висели длинные серьги, едва не касались плеч. Руки перстнями унизаны до ряби в глазах. Сапоги юноши были начищены до блеска, едва ли можно было подумать, что они вовсе ношеные. Вяземский ударил себя по лицу да страдальчески простенал. Фёдор замер, опёршись спиною на перила лестницы.
– Ты, верно, в свойстве с Андрюшкой-немцем, совсем уже родную речь разучился разуметь?! – спросил Вяземский.
– Да нынче что ж вам, Афанасий Иваныч, не по сердцу? – спросил Басманов.
– Уж красоваться намерился, да сразу предо всем Новгородом? – негодовал Вяземский.
– Знаешь, Афонь, – молвил юноша, разводя руками, – я бы облачился в чёрное наше одеяние, да то много больше народу привлечёт.
Вяземский перевёл дыхание, опёршись о спинку стула.
