В Слободе меж тем дела шли своим чередом. К царю наведался его брат, Владимир Старицкий. Иоанн подивился, да всяко радушно встретил гостя. При встрече они крепко обнялись. Разница меж ними была велика настолько, что диву давался всякий, кто впервые прознавал, что уж одной крови они. Владимир выглядел много моложе, нежели он был в самом деле, в то время как Иоанн из-за грозного лика своего порой казался, напротив, несколько старше. Старицкий был росту даже выше многих князей из свиты своей, но всяко уступал своему брату. При всей разнице меж ними было нечто забавное в том радушии, с которым они обнялись. Не последнюю роль сыграло то, что Владимир прибыл без своей жены и, много важнее, – матери. О нраве скверном княгини Старицкой и об отношениях её с царём ведал всякий, и уж ведал Владимир.
– Уж думал, – молвил государь, оглядывая брата своего, – сросся с мамкиной юбкой.
– Уж сам страшуся того, – усмехнулся Владимир.
Прошли они в светлую палату. Иоанн был задумчив, но внимал речам брата. Князь Старицкий расположился в резном кресле подле стола, укрытого роскошной скатертью. Из кушаний было премного сочных плодов да ягод, свежий хлеб так и пыхал жаром. Не было спиртного, ибо ведал Иоанн, что Владимир слаб к тому. Заместо водки али вина кравчие вынесли холодный квас и кислый морс из клюквы.
Князь Старицкий рассказывал о делах в своём уезде, о том, как нынче мёд ставиться стал. Иоанн медленно ходил по светлой зале, отвечал брату своему кратко, но по сути. Всяко Владимир видел, что государь нынче преисполнен множеством забот, и была меж ними негласная условность, и с тем Владимир не допытывался до дел государственных. Меж тем в залу явился холоп и с почтенным поклоном положил на стол шкатулку с шахматными фигурами. Иоанн перевёл холодный взор на стол подле Владимира.
– А как поживает Евдокия? – спросил царь, поглядывая в распахнутое окно.
– Ну как… – вздохнул Владимир, потирая шею. Князь поджал губы да раскрыл доску для шахмат и принялся расставлять фигуры.
– Как есть, так и молви, – Иоанн пожал плечами, а сам мыслями обращался к чистому небу, небуйному.
– Всё никак не сладимся, если по правде, – грустно вздохнул Владимир.
Иоанн обернулся на брата.
– Нет-нет! – Старицкий вскинул руки в оправдание. – Царе, добрый брат мой, я безмерно благодарен тебе за свадьбу нашу, за то, что помиловал её, когда брат её подло так…
– Не надо о Курбском! – отрезал Иоанн, хмуро отводя взгляд.
– Право, право, что ж я… – Владимир подпёр голову рукой, продолжая расставлять фигуры.
– А ты всё её любишь? – спросил царь, не отводя взгляда от далёкого горизонта.
Владимир перестал рыться в шкатулке да с удивлением поглядел на брата.
– Люблю, – ответил Старицкий, и впрямь растерявшись.
Иоанн тяжело вздохнул, покручивая перстень на пальце.
– Всё проходит, – молвил царь, глубоко вздыхая.
– Люблю паче живота своего, – молвил Старицкий.
– И это тоже, – продолжил Иоанн.
– То Соломон говорил про скорби, – заметил Владимир.
Царь провёл рукою по каменному подоконнику, тот вобрал в себя много полуденного жара. Государь опёрся руками на него да глубоко вздохнул. Плечи его опустились великой тяжестью.
– То и есть самая великая скорбь, – горько усмехнулся Иоанн, окидывая взором далёкие-далёкие просторы, да белеющие вдалеке соборы Слободы возвышались над деревянными теремами.
Владимир порешил, и верно, что боле Иоанн обращается к себе, нежели к князю. Оттого Старицкий не стал давать ответа и всё тщетно выкладывал рисунок для игры. В шкатулке не осталось ничего, но оставалось пустое место на доске.
– Царе, тут, видать, одна запропастилась куда-то… – робко молвил Владимир, прервав тишину.
Иоанн свёл брови да едва обернулся через плечо. Излюбленною игрою были для государя шахматы, с юношества он учился сему да выучился бережно хранить каждую фигуру. Ежели бы она куда закатилась-затерялась, государь бы непременно то заметил, и оттого нынче в душе владыки поднялось много гнева.
– Быть того не может! – уж молвил царь да вдруг замер.
Руки его, уж сомкнутые в кулаки, разжались, и с усмешкою на устах Иоанн поглядел вверх, в высокие расписные потолки.
– Не чёрный ли конь? – спросил Иоанн, снимая царский перстень со своей руки.
– Именно он, брат, не иначе, – кивнул Владимир.
Государь глубоко вздохнул, опуская свой взор. Лик Иоанна сделался покойным, безмятежным. Заняв место супротив Старицкого, Иоанн положил свой перстень заместо утерянной фигуры.
Когда началась игра, оба хранили молчание. Старицкий боялся отвести взгляд от доски, будто бы фигуры могли ожить да чинить свою собственную волю. Иоанн же, напротив, имел обыкновение глядеть в стену али куда в сторону, зачастую на соперника своего. Взор царский делался рассеянным, точно глядел вскользь. Царю хватало короткого взгляда на расклад, чтобы припомнить весь ход игры, а ежели он, подобно брату своему, непрерывно глядел на доску, то рябая клетка расплывалась в глазах, дрожала, точно объятая жаром.
