– Да что-что, будто сам ведать не ведаешь? Опричнина чёртова, – тряхнув плечами, молвил Михаил. – Ты, верно, знаком с сынишкой Басмана?
– К несчастью, – кивнул Курбский.
– Отчего ж к несчастью? – подивился Михаил. – Славный же, славный Федька. Уж был ты ещё при дворе, как Алёшка его привёл на службу?
– Как нынче помню, тогдашней осенью всё было, – припоминал Андрей. – Я с Алёшкою с трудом ладил, да сын его мне паче не пришёлся по душе. Больно уж ветреный да дерзкий. Дурь в нём была какая, которую я уж и в отце его невзлюбил.
– Так или иначе, пытались уж изловить меня. Да по итогу, я изловил Федьку. Притом басманский сынишка верен был государю. Нам с Борискою не разговорить его было, – молвил Михаил.
– Был верен? А нынче? – спросил Курбский.
Луговский усмехнулся, почёсывая затылок. По его обгорелому лицу прошлась тихая тень печали. Князь поджал губы, мотнув головой.
– Даже жаль мальчонку, – вздохнул Михаил. – Держи нос по ветру – нынче вести с Руси пойдут, что опричник, да притом царский любимец, ядом опоен.
– Премного у царя нынче любимцев средь этих душегубов, – отмахнулся Курбский. – Уж как-нибудь без одного из них управится.
– А ежели молвлю тебе, так, на ушко, что Федя особой любовью царской одарен? – спросил Михаил.
Андрей смутился, глядя на Луговского.
– Не делай вид, будто диву дался, – молвил Михаил.
– То вздор, – отмахнулся Курбский.
– А ежели нет? – спросил Луговский.
– Да быть того не может! – возмутился Курбский.
– На Феденьке были серьги да кольца из царской сокровищницы. Я сразу то признал, и клейма всё те же. Отчего же будет владыка юношу на службе своей одаривать, аки жену любимую? Да притом Федя и впрямь хорош собою. Уж много я по миру ездил, а таких и впрямь не видал. Точно говорю тебе, нынче у государя новая забава. У меня в том глаз намётан, – молвил Михаил.
– То вздор, – вновь молвил Курбский, мотая головой, но сам же припоминал немало вестей из столицы, будто и впрямь при дворе басманский сын приглянулся государю плясками своими в бабьем-то одеянии.
– Как знаешь, Андрюш, как знаешь, – вздохнул Луговский, хлопнув Курбского по плечу.
Борис протянул письмо Андрею, покуда тот отсчитывал доплату.
– И ежели что надумаешь – пошли весточку спозаранку, – молвил Михаил. – Нынче на меня царь пуще прежнего обозлится за убиение любимца своего…
– Полно! – отрезал Андрей.
Луговский усмехнулся:
– Ежели надумаешь сестру свою выкрасть у брата царского, Владимира, найдёшь меня через Борьку. Нынче я носу не кажу, даже в Новгороде. Чёрт знает, где ещё свидимся, голубчик.
Курбский кивнул, но мысли его уж были смущены речами Луговского.
– Береги себя, Андрюш, – молвил Михаил напоследок.
Поместье Вяземского в нескольких верстах от Новгорода нынче принимало царскую братию. Просторных покоев с лихвой хватало, а светлые палаты позволяли закатывать оглушительные пиры, ничуть не менее лихие, нежели играли в Слободе али столице. Но, право, музыка не нарушала мрачного молчания над имением. Вечерние туманы хмуро укутывали терем да прочие пристройки, ютившиеся к нему.
В покоях, какие избрал себе государь, стояла тяжёлая тишина. Владыка сидел в глубоком кресле подле окна. Едва что было видно – спустилась ночь, и луна едва-едва казала себя серебристой каймой. Этого робкого света не хватало, чтобы дать очертания здешним долинам. Владыка бесцельно глядел в окно, когда в коридоре раздались грузные, тяжёлые шаги. Сердце Иоанна сжалось, когда дверь отворилась. Царь перевёл взгляд – на пороге стоял Басман-отец. На нём не было лица, опричник едва стоял на ногах. Только переступив порог, Алексей плашмя положил руку на стол и, точно окончательно обессилев, рухнул в резное кресло, закрыв лицо рукой.
Словно кованой булавою Иоанн ощутил удар в своей груди. Страшная неискупимая вина пред своим старым верным воеводою сломила дух царя. Мучительная беспомощность подступала к горлу Иоанна, и он не мог эту удушающую тоску и страшное бессилие облечь в слова. Алексей сидел, пялясь отсутствующим взглядом пред собой. На столе стояла водка, но Басман и так уж набрался сполна. Тяжёлый вздох разрушил мучительную тишину. Алексей подался вперёд, упёршись локтями о стол, вновь проведя рукой по своему лицу.
– Не должно, чтобы родители чад хоронили… – молвил Басманов.
Иоанн кивнул, поджав губы. Владыка вновь отвёл взгляд к окну. Нынче, когда перед царским взором сидел убитый горем отец, Иоанн горько жалел, что никогда не умел находить ободряющих, добрых слов. Царь сторонил взор свой от Алексея.
– Дурак старый, порадовался за сынку-то… – пробормотал Басман. – А Федька сам как… Это мой был крест, не его, мой…
– Прости меня, Лёш, – молвил Иоанн, прикрывая свой взор рукой.
– Не за что вам, царе, у меня-то прощения просить, – молвил Алексей.
Иоанн сглотнул, мотнув головою да проводя рукой по лицу своему.
