– Миша знал, что мы придём за ним, – произнёс Вяземский.
– Куда он направился с добром награбленным с моей земли? – спросил царь.
Вяземский сглотнул, опуская взгляд.
– Неведомо, – тихо молвил Афанасий. – При нём не было товару.
Иоанн коротко выдохнул, кивнув.
– А где же он схоронил-то его? – спросил Иоанн, опускаясь в резное кресло, устланное медвежьей шкурой.
– Мне неведомо, царе, – ответил Вяземский.
Алексей усмехнулся, скрестив руки на груди. Иоанн холодно смотрел на Афанасия. Взгляд Иоанна пылал мрачным огнём холодной лютой ненависти. Глубоко вздохнув, царь всплеснул руками.
– Афоня, Афоня… – протянул Иоанн, сопровождая речь свою плавным жестом. – Царь я, но грешен и слаб. И ныне нет в моём сердце милости простить тебя. Уж не серчай на меня, уж не гневайся. Ты упустил изменников, ты не уберёг слугу моего возлюбленного. То премного, Афонь. Я чаю взыскать в сердце своём силы простить тебя, но не могу.
– А уж я и подавно, – добавил Басман-отец.
Вяземский стоял под пристальным взором государя, и, к собственному страху, ведал князь, сколько лютой злобы скрывается за натянутым холодным тоном владыки. Этот мерный голос крался свирепым зверем, едва-едва казав свою изогнутую в напряжении спину.
– Но быть может, – молвил Иоанн, взведя руку вверх, – что Фёдор простит тебя. Ежели тому быть – так и быть, отпущу тебе всю вину твою. Так что молись за здравие Фёдора, авось Бог внемлет твоей молитве, ведь пути Его неисповедимы.
Молвив то, Иоанн поднялся со своего места, как и Басман-отец. Когда Вяземского оставили, князь вновь опустился на своё ложе. Нынче он ощущал себя распластанным на земле, а над ним грозным роком парили падальщики.
«Дрянная ты сука Басманов, от только попробуй подохнуть вот так, татарский ты поганец!»
Меж тем Басманов брёл с царём по коридору да замер, разразившись тяжёлым вздохом. Иоанн остановился вместе со своим воеводой и с тяжёлым сочувствием оглядел его. Извечно громогласный Алексей, казалось, сделался много старше меньше чем за день. Тревога за сына оставила на нём своё клеймо, незримое, но ощутимое кожею.
– Царе… – произнёс Басманов, проводя рукой по своему лицу. – Я верой и правдой, словом и делом служил тебе, а до того отцу твоему.
Иоанн чуть свёл брови и коротко кивнул.
– Ежели нет у меня права просить тебя, Иоанн Васильевич, так и скажи – буду и впредь верно служить, не жалея живота своего.
– Проси же, – сухо молвил Иоанн.
– За Фёдора просить… – с трудом молвил Алексей.
Из-за горя, что повисло неподъёмною плитой у горла, Басманов с трудом подбирал слова, что давно терзали его душу.
– Мне боязно об том молвить вслух, так же боязно, как и слышать то, об чём шепчутся, – признался Алексей.
Иоанн сохранял безмятежность на лице и кивнул.
– Боле всего страшусь, что то взаправду, – произнёс Алексей, вновь проводя грубой ручищей по своему лицу, будто бы его охватила какая сила, что не желала вовсе того разговора.
– И я просить хочу, царе, чтобы вы преступили закон, из милости к Фёдору, из милости ко мне, старому отцу, чьё сердце скорбит. Ежели Фёдор в самом деле в том повинен – будьте милосердны.
– Его вины нет в том, – холодно молвил Иоанн, мотая головой. – Он пришёл на службу и доблестно несёт её по сей день.
– Оттого прошу вас – не омрачать имени нашего, – произнёс Алексей. – Ежели он чего и выдал в мучениях – право, вы же видели его, – нет на сыне моём живого места! Страшно помыслить, через что ему пришлось пройти – Луговский, гадский выродок, у меня изучился всему, за то Бог наказал сына моего.
Иоанн перевёл взгляд на Басманова, замеревши на мгновение. Затем царь кивнул.
– Это была моя ноша, не его, – продолжил Алексей. – Ежели на нём измена – я понесу любое наказание, ибо взял он мой крест. Не вините Фёдора…
– Даю слово, – молвил Иоанн. – Нет вины ни на тебе, ни тем паче на сыне твоём. Моей волей вы преисполнены, и за вас я нести ответ буду перед людьми на земле и перед Богом на небе. Ты должен быть горд им, какие бы грехи ему ни вменяли.
Алексей кивнул, хмуро сведя брови. Заметил опричник, как взгляд Иоанна делается будто слепым, а плечи невольно опустились. На шее владыки вздулись жилы, и в резком приступе царь схватился одной рукой за стену, а второю будто хотел унять сердце, что уж давно готово вырваться изнутри.
– Владыка?.. – в растерянности воззвал Алексей, придерживая государя за плечо.
Иоанн резко выдохнул. То будто бы сбросило подступающий приступ горячего безумия, и царь совладал с собой. Иоанн обхватил Алексея за затылок и потянул к себе, уткнувшись лоб в лоб.
– Дай слово, что не отречёшься от него, – прошептал Иоанн.
Взгляд Басманова метнулся в непонимающем смятении. Он сглотнул, смущаясь словам государя.
– Царе, твоя речь тревожит… – молвил опричник.
– Дай слово, Басманов, – повелел царь.
Алексей коротко кивнул.
– Даю слово, – поклялся воевода, но сердце его лишь больше и больше полнилось сомнениями.
