При всём при этом юнец полюбился многим в полку. Задорный нрав юноши славно скрашивал попойки, которые устраивались втихаря от воевод – в первую очередь от Ивана Степаныча. Согорский не раз прилюдно наказывал Фёдора – уж и сёк, и к грязной работе принуждал, а выговоров и вовсе не счесть! Да, видать, оттого юноша сделался лишь изворотливее. Иной раз всё реже получалось уличить Басманова.
Ивану Степановичу много времени не надобно, дабы понять, какого человек толку. Оттого и подивился Согорский, подивился немало, как увидел, каков Фёдор на ратном поле. Он бился наравне со взрослыми воеводами и был не по годам ловок да силён. А наездником лихим Фёдор сделался ещё до того, как показался враг.
Очень скоро свершилось вовсе дурное для Согорского – Басманов сделался любимцем средь ратных людей, и тогда схватить за руку Фёдора и вовсе стало не возможным. Каждый оружейник да стрелец едва ли не под присягой клялся в том, что Фёдор был где угодно, но не на месте стычки али попойки. Премного бед учинил этот Басманов, премного. Заметив, как переменился вид князя, воевода умолк, да Иван жестом велел продолжить.
– И что же? – спросил Согорский. – Одну токмо смуту и наводит, бездельник, ащеул чёртов!
– Уж отбыл из полку, – был ответ.
– Слава тебе, Милосердный Боже! – выдохнул Иван, осенив себя крестным знамением. – И куда же?
– К отцу своему, Алексею Данилычу, под Рязань, – воевода продолжил свой доклад.
– Пущай таперича со своим выродком мается, – кивнул Иван. – Хоть нынче выступать будем без страху, как бы меж наших не случилось ссор да стычек. Токмо беды от Фёдора и были.
– Неужто? – спросил воевода, почёсывая бороду. – Дык я ж сам припоминаю, воочию видел – сил да удали Фёдору не занимать! Право, едва ли видал такую лихость в ратном поле.
– Что толку от той лихости, ежели не совладать с нею? – молвил Согорский. – Пущай в бою он и славен, да порядку не научен. Иди же, готовь людей.
Согорский жестом отпустил воеводу. Тот раскланялся да вышел прочь.
1565 год. Москва.
Великий князь Московский и царь всея Руси воротился с Новгорода в столицу. Владыка не скрывал, с какой отрадою он покидает сей град, это сосредоточие алчных торгашей, что паче продажных девок готовы услужить хоть латинам, хоть самому чёрту. Осточертел ему сам вид стен новгородских, опостылел. Переезд был скорым. Москва встретила братию нещадным солнцепёком. Всякая река измельчала под ярым летним жаром.
Пыли поднималось столько, что порою немало приходилось прождать, прежде чем хоть что-то углядеть можно было. Но улицы опустели не только потому, что москвичи уж никак не могли бороться с жарою. Уж много более страшное, более стихийное горе обрушилось на торговой площади.
Ох, и истосковались же опричники по службе своей, по погромам лютым! С яростью, что натомилась в сердцах слуг государевых, обрушились они на лавки, на которые донесли им новгородские. Всё добро уж поделили меж собой, а торгашам пообрубали руки. Девятерых купцов проволокли за ноги на глазах честного люда. Приговору зачитано не было – всё не до того уж было братии.
Наконец, утомившись от тяжкой службы своей, опричники воротились в Кремль с премногими богатствами. Чаяния их застать государя не оправдались – не было царя ни на троне, ни в своих покоях, не дал Иоанн Васильевич и вестей, где искать его. Всяко уж слух о скором бегстве али затворничестве владыки опровергся. Нынче царь спустился в мрачные подвалы Московского Кремля. Сопровождал его Фёдор – юноша день ото дня всё крепче стоял на ногах.
Басманов не обмолвился с государем ни словом, покуда они спускались в сырое подземелье. Царь провёл своего любимца к решётчатой двери, где держались люди, схваченные у заброшенного монастыря. Мужчин держали в цепях. Побои на их телах даже с натяжкой нельзя было назвать следами пыток. Пара синяков для пущего порядку – не боле.
И всяко же взгляды пленников уж преисполнились истинным ужасом, едва они завидели на пороге своей узницы самого государя да вместе с ним – Фёдора. Цепи ожили слабым лязгом, ибо изменниками овладела дрожь.
Иоанн держался чуть поодаль, давая молодому опричнику вглядеться в эти лица, которые всё полнились и полнились страхом. То было сразу видно – признали они Фёдора, и один только вид опричника заставлял их проникнуться лютым ужасом. Басманов скрестил руки на груди, его взгляд похолодел, покуда юноша смотрел в эти лица. Взор же Иоанна обратился на опричника, и государь всё выжидал, как Федор молвит волю свою.
Юноша же не спешил, потирая подбородок, он вновь и вновь окидывал узников в цепях пронзительным взглядом – ибо ведал Фёдор вес своему слову. Наконец юноша обратился взором к царю и коротко кивнул.
– Они точно были на службе у Луговского, – Фёдор нарушил мертвенную тишину.
Его тихий голос стелился отдалённым эхом сквозь мрак коридоров.
– Но, право, – Басманов помотал головою, сложив руки на груди, – едва ли будет от них проку.
– Они прислуживали Луговскому при пытках? – спросил царь, медленно и бесшумно ступая к опричнику.
