– Да говорю ж вам, – молвил Алексей, – коли отымели – так убийте же, хоть из милосердия.
– Уж не скажи, Басман, не скажи! – замотал головой Вяземский. – Да авось чадо твоё под сердцем несёт?
– Да тем паче, на кой чёрт мне ублюдки-то? – усмехнулся Алексей. – А вообще, вона че, мужики – дабы не трястись, как бы девчушку вашу не обесчестили, рожать надобно сыновей.
– От это да, от это верно, – кивнул Вяземский. – Тем паче что уж ты-то своего сынка на готовенькое всё привёл.
– А ты, погляди, сыну моему безбородому завидуешь? Что в свои годы уж с тобою на равных служит? – лукаво усмехнулся Алексей.
– От ещё что! – отмахнулся Вяземский.
– Да неча нам меж собою ревновать! – молвил Малюта. – Москва красна, девиц тут – видимо-невидимо. Поди, он те и черноокие татарки, и белокурые девицы, – уж на всякого найдётся. От немец, ты мне скажи – зад али груди?
– Пущай не крикливая, а там уж… – отмахнулся Генрих.
Малюта усмехнулся.
– По мне, так зад пущай будет, – молвил Скуратов, пожав плечами.
Вяземский обрушил руку свою на стол да поглядел на немца.
– От чего, немец, – молвил князь, почёсывая бороду.
Генрих было хотел подлить ему ещё водки, но Афанасий отрезал жестом да мотнул головою.
– Ты-то должен про то ведать, – продолжил князь.
Штаден вопросительно вскинул бровь. Вяземский усмехнулся, чуть мотнув головою, да затем чуть прищурился.
– Всё же молви нам, друзьям сердечным, – с кем же всё-таки Фёдор Алексеич ночи-то проводит? – спросил Афанасий.
Басман-отец оторвался от выпивки, свёл брови хмуро да поднял взгляд. Малюта боле всех сокрыл, сколь любо и ему прознать об том. Штаден улыбнулся, взяв свою чашу с крепкой медовухой. Затем латин обвёл опричников взглядом.
– К сожалению, – грустно вздохнул Генрих, – не со мною. И коли вы об том вопрошаете, то и не с кем-либо из вас.
Афанасий посмеялся в голос, Малюта усмехнулся в рыжую бороду, а вот Алексей той шутки вовсе не позабавился.
– Ты бы так не шутил, Андрюш, уж всяко не при мне, – молвил Басман-отец, похлопав по столу ладонью.
– Да брось ты, Лёш, – молвил Малюта. – Сынок у тебя и впрямь славный.
Басманов хмуро поглядел на Штадена да отмахнулся. Продолжили опричники своё застолье, да было тише, нежели ранее. Порою кто поглядывал на гусли, заведённые тут ради громких игр, да нынче некому было на них бренчать. Генрих хотел предложить, чтобы Шура сыграл – то был черномазый цыган, он и впрямь был на ладу со всяким инструментом, да то не зашло братии.
– Пущай уж Федька поправляется, уж дождёмся, – молвил Басман-отец.
Согорский почувствовал, как тошнота подступила к его горлу. Обезображенные лица таращились на него выпученными глазами, покуда к глазницам подлезали коварные вороны, выискивая свою пищу. Даже когда воевода отвёл взгляд, покойник всё глядел на него, искривив шею, вдетую в петлю.
Немало повидал за свои двадцать пять лет князь, немало, но было что-то вымораживающее нынче в той казни. Иван обернулся к золотым крестам возвышающегося средь теремов собора да осенил себя крестным знамением. Острый слух его уловил свист да боевой клич.
– Гойда, гойда! – разносился страшный зов, и тому вторили удары хлыста.
Согорский обернулся да силился уразуметь, что ж творится на соседних улицах. Всё, что успел завидеть князь, – так мельком промчавшихся всадников, а по земле за ними волочилось тело на привязи. Тот образ мелькнул в кротком проёме меж теремов и столь же быстро скрылся. От мимолётного видения осталась лишь пыль, что поднялась буйными копытами в горячий воздух.
Согорский поддёрнул поводья, направляя лошадь свою дале. Ступая по тихой улице, не мог князь узнать столицы.
«Где ж народ честной?» – думалось воеводе, покуда ехал он вдоль безмолвных улиц.
Наконец конь его вывел ко двору Сицких. Приняли князя тепло, точно родного. Василий вышел на крыльцо да крепко обнял князя.
– Слава тебе Боже, воротился, да целёхонький! – молвил Сицкий, оглядывая дорогого гостя с головы до ног.
– Рад вас видеть, княже. Как ехал к вам, едва признаю Москву нашу. Что же за год сделалось? – спросил Согорский.
– Ты проходи, проходи, – молвил князь, ведя князя ко столу.
Уж и впрямь премного людей были подняты на ноги с раннего утра. Наготовили кушаний да подавались угощения с пылу с жару. Велел Сицкий достать из погребов терпкий мёд. На белоснежной скатерти уж некуда было ставить угощение, и крестьяне всё выжидали, как можно будет сменить блюда. Разливалось питьё в серебро: подавались и дичь, и рыба, пышущие сладким жаром.
Когда Ивана усадили за стол, спустилась к ним Варвара в белом сарафане, исшитом красными узорами. Две косы ниспадали ей на младую грудь, в ушах поблёскивала пара серебряных серёг. На покатых плечах лежал расшитый платок. Улыбнулся Согорский, глядя на девушку. Ладная, точно лебёдушка, села подле гостя, да всё взор отводит. Была в том некая потерянность. Точно искала у отца ответу, обратила к нему кроткий взор свой. Согорский то сразу заметил.
