Холопы, приставленные к государю, уж и впрямь тревожились – али они чего не так служат? Отчего лик царский всё делается суровее, грознее? Отчего нелюдимость его да безмолвность разрезаются резкими возгласами, славящими новобрачных, а затем вновь царь делался угрюмее, нежели был до сих пор.
Премного гостей пировали за столом, и премного из них отошли, растянув гуляние по всему раскинутому по реке поместью. В нескольких верстах от дому, ежели миновать славные басманские конюшни да скотный двор и ежели не сворачивать к пасеке, а идти прочь от неё, так прийти можно к пологому песчаному берегу.
Уж осень стояла, так что не за купанием сбрелись нынче мужики. Поснимали рубахи да вымазались свиным жиром, чтобы противнику сложнее ухватить было. Алёна уж здесь была с прочими холопами, растирая спину и грудь Штадена. Генрих уж стягивал руки грубой тряпицею, готовясь к кулачному бою.
– С Богом, Андрюш, – прошептала Алёна на ухо опричнику.
Штаден ответил грубым рыком да сплюнул наземь. Поводу для драки не было и в помине – то была просто славная забава. Немец уж было маленько заскучал у Сицких, проверяя, кабы всё славно шло.
Мало о коих страстях Андрея-немца знала братия, да уж что не дурак он подраться – то к бабке не ходи. Свирепел он паче, нежели на службе супротив усадеб да дворов изменников, паче, нежели на казнях, хоть и был Штаден лютейшим палачом. Нынче же он сцеплялся в пьянящем упоении. Немец мог снести много ударов, хоть кувалдой дубась – а всяко выжидал Генрих, как придёт его черёд – и уж тогда не поздоровится никому. Всё одно, ежели враг обходил Штадена ростом да размахом. В сердце Генриха поднималась всё сжирающая ярость, неистовый огонь, затмевающий всё белой пеленой.
Генрих приходил в себя, возвращаясь разумом в пресную трезвость да здравость рассудка, когда уж враг его лежал на земле, придушенный захватом, али хрипло сплёвывал кровь с разбитым лицом. Нынче же Генрих не ведал, с кем сцепился на берегу речушки, но всяко были из крестьянских – здоровенные детины, видать, по празднику-то и дорвались до свирепой водки.
«Ну, всяко же Тео не станет серчать да гневаться, ежели чего!» – думал Генрих, отряхивая руки от свежей крови.
– Надобно будет вернуться к пиру, – молвила Алёна, привставая на цыпочки, чтобы утереть разбитую бровь Штадена.
Генрих глубоко вздохнул, подаваясь к девушке. Руки её были несколько грубы – а иначе как, ежели всё в работе да трудах? Её сосредоточенный взгляд скользнул по лицу немца. Не приметила Алёна ничего страшного – бывало много хуже, глядя на шрамы Штадена что на лице, что на всём теле. Выучилась Алёна у Агаши, как что делается, как подтёки снимать да залечивать тяжёлые разрывы, удары и ссадины, чем врачевать, ежели какая зараза в кровь попала.
Штаден вздохнул, обернувшись к берегу. Продолжали махач свой крестьяне да гости, коих немец едва-едва знал, токмо по имени. Генрих сплюнул наземь, тряхнув плечами. Когда он воротился к свадебному застолью, схватил первую же чашу, что под руку попалась, да вскинул над головой.
– Горько! – крикнул Штаден.
– Горько, горько! – подхватили гости.
