– Отчего ты воротишь взор от них? – раздался тихий голос царицы Анастасии.
Иоанн сжал чётки в кулаке, и те скрипнули друг о друга.
– Неужто не милы тебе дочери наши? – вновь прошептала покойная царица.
Сей образ явился ему накануне – на женитьбе Фёдора. Заместо Варвары подле царя сидела жена его в белом облачении. И то было вовсе не подвенечное платье, но саван погребальный. То видение и заставило царя немедля покинуть торжество. Не ведал Иоанн, от чего бегство его, не ведал, обретёт ли он покой, покровительство и заступничество небесное здесь, в Москве, в городе отцов его, но бежал тотчас же. Доныне его не покидало видение и нынче уж заговорило.
– Оставь меня, – прошептал Иоанн, не смея отверзнуть очей своих, ибо чуял нутром – призрак не отступил.
– Как сокрушался ты, как горевал в день кончины моей, а нынче гонишь прочь? – вопрошала Анастасия.
– Назови имена убийц твоих, – требовал Иоанн.
– Не настал ещё час для того, – ответила царица.
– Хочешь погибели моей? – молвил владыка. – Ежели ты сокрываешь их, жаждешь, как подступятся ко мне али к детям нашим?
– Али ещё к кому? – вздохнула Анастасия.
– Назови имена, – повторил Иоанн.
– Нынче ты пред ними беспомощен, царе, – ответил тихий голос.
Иоанна пробрала дрожь, точно в стенах собора лютовала неистовая январская зима. Он не чувствовал пальцев, и те едва подёргивались, всё крепче сжимая чётки.
– Нет здесь тебя, – сквозь зубы процедил владыка.
– Я подле тебя, Иоанн, – вторил ответ гневному выдоху.
– Нет здесь тебя! – рыкнул царь, ударивши посохом оземь.
Гулкое эхо вознеслось к самому куполу собора. Иоанн силился обратиться всею душой ко святым образам, но они дрожали, точно объятые адским жаром. Владыка слышал отзвуки собственного удара, и то звучало безмерно далеко, ежели и вовсе звучало. В один миг всё стихло. Иоанн впервые смог перевести дух, узрев, что в окна проглядывает бледная заря, гоня прочь супостатных призраков и всю нечисть, что многие годы терзают душу Иоаннову.
Москва хмуро встретила опричников своих. Оттого ли, что запоздали они, оттого ли, что, напротив, раньше положенного явились, да всё одно – хмурое небо безмолвно супилось, сгущая к вечеру тучи свои. Когда уж ночь окутала столицу, в царских покоях раздался стук. Сердце владыки замерло. Он прикрыл веки, выдохнув с облегчением.
Он не давал ответа, но знал, что наконец его страшное одиночество будет нарушено. Фёдор дерзнул переступить порог, не дождавшись, покуда владыка изъявит волю свою. Одного взгляду хватило Басманову, чтоб уразуметь – нынче тяжкие думы въелись в разум и сердце владыки. Взгляд оставался точно стеклянным, едва-едва разумным.
Фёдор медленно подошёл к царю, заглядывая в его изнеможённое бессонницею да кошмарами лицо. Басманов вглядывался в царский лик, чуть наклонив голову вбок, вычитывая следы тяжёлых душевных терзаний. Недолгая разлука их – да можно ль одну нощь взаправду считать разлукою? – несла за собою разительные перемены. Иоанн медленно поднял руку, указывая на пустующее, или, по крайней мере, так казалось Фёдору, резное кресло подле стола.
– Ты можешь кого узреть, помимо нас с тобою? – полушёпотом вопрошал Иоанн.
От этого голоса у Фёдора прошёлся холодок по коже. Ему вдруг поистине боязно было взглянуть, ибо в самом воздухе стоял неистовый, но безмолвный ужас. Опричник совладал с собою, взглянул на кресло, огляделся по полумраку опочивальни царской. Наконец Фёдор, всё же веря своему рассудку, мотнул головою, воочию не узрев ничего. С уст владыки сорвался облегчённый вздох, и он, прикрыв глаза, вслепую принялся искать опору, когда тёплые руки Басманова взяли его под локоть да увлекли владыку ко второму креслу, что было приставлено ближе к окну. Иоанн опустился в него, давая Фёдору направить себя. Откинувши голову назад, царь вновь глубоко вздохнул.
– Как Варя? – всё так же тихо, но много более спокойно произнёс Иоанн.
Фёдор мягко улыбнулся, мотая головою.
– Она славная, – сухо ответил Басманов.
– Не любишь её – в том твоё счастье, – молвил царь. – Опосля уразумеешь словам моим.
Юноша глядел на владыку, стараясь уловить всё то, что гложет душу царскую.
– Женился я впервой, будучи в твоих летах, – протянул Иоанн, глядя куда-то в потолок.
Уста его озарились теплом, нежным и чистым, но вскоре лик сделался поистине скорбным. Фёдору припомнилось то полубезумное откровение, коего он исполнился в ночь на Ивана Купалу. Те раскаты, клочья и обрывки горя разверзлись пред младым сердцем опричника, и не ведал он, как поступить тогда. Нынче владыка иначе держал себя. Ежели в ту ночь буря застала Басманова врасплох и он сделался много больше нежели свидетелем тяжкого стенания, то нынче великий владыка говорил именно с ним, с Фёдором. То не был случай, то была царская воля, и Басманов трепетно внимал ей.
– Будучи юнцом наивным, уверовал – жениться надобно по любви, и токмо. Нынче же… – Иоанн усмехнулся, точно заслышал нелепую глупость, да рукою ухватился за сердце. – Нынче же доподлинно знаю, что всё как раз иначе. И не было другого пути познать мне то, как утративши всё.
