Фёдор невольно кивнул, слушая это наставление. Чуждые младому сердцу горести охватывали душу его, слыша боль Иоаннову.
– Всё проходит, – молвил Басманов, не ведая боле, что и сказать в утешение владыки.
Иоанн коротко кивнул, отведя взор к окну. Помнил владыка ту бурю, помнил, как он в безрассудстве, в беспамятстве изливал душу свою пред слугой.
– Ты нужен мне, Басманов, – тихо молвил владыка, не обращаясь взором к опричнику.
– Царе, – Фёдор положил руку на сердце и склонился в поклоне.
Весь день опричник провёл подле государя. Басманову позволялось не токмо глядеть да прикасаться к посланиям, которые складывал государь. Нынче царь доверил складывать грамоты государственные. С большою отрадой и честью Фёдор запечатывал послания, кладя их стопкой чуть поодаль. Средь много писчего труда владыка занимал Фёдора думами своими. Царь не ждал от младого советника своего должного мудрого наставления. Боле походило, что владыке попросту стоило облечь мысль вострую да подлую во слова. Много разных бесед велось в тот день, али то была единая да разрозненная, никто не мог сказать. За сим советом и прошёл день. Засиделся опричник, как уж и бывало, допоздна, и не стал владыка будить верного слугу своего.
Робкий серый свет лился из окна царской опочивальни. Фёдор глубоко вздохнул, проснувшись в то тихое утро. Сквозь сон он чувствовал тяжёлое покрывало, наброшенное на его плечи. Басманов смежил сонные веки, точно пытался вновь предаться сладкому сну. Но дремота всё отступала и отступала. Фёдор вновь открыл глаза да огляделся, полулёжа в резном устланном кресле. Покои казались непривычными, залитые даже тем малым светом, что нынче был уготован небесами.
Вдруг взор опричника замер и сердце замерло. Сим утром Фёдор узрел, как пребывает в мирном сне великий царь. Редко видел он, чтобы Иоанн предавался столь крепкому сну. Зачастую, отверзнув очи свои, молодой опричник заставал владыку уже в трудах али вовсе не заставал его. Нынче же безмятежность окутала Иоанна благодатным сном. Его грудь мерно вздымалась, и глубокое дыхание едва отдавалось низким отзвуком.
Едва ли кто при дворе мог узреть царский лик, не скованный тревогами, яростью али неистовством, гневливостью али жестокостью. И в сей ранний час, покуда владыка не вырвался из мира грёз разумом, его лицо оставалось блаженно мирным.
Помнил Фёдор тревоги в царских очах накануне, а нынче всякая суета, всё рассеялось. В покоях уж воцарился холод, коего юноша не испытывал доселе. Басманову пришлось растереть свои руки, чтобы малость согреться, да вскоре свыкся с тем. Чай, не январские морозы же!
Первым же, что попалось взору басманскому, – то многие труды и рукописи, расстилающиеся бессчётными листами по столу. Книги распахнулись, преграждая друг друга, точно кроны деревьев в диких чащах силятся выше подняться к солнцу.
«Покуда я отошёл ко сну, владыка всё не смыкал глаз… Доколе?»
Фёдор глядел на рукописи, и взору не за что было зацепиться – линии посеревших от времени чернил тянулись во все стороны до ряби в глазах. Вперемешку с ними лежали и чистые листы, и те, на которых было написано лишь имя и регалии адресата. Басманов принялся разбирать письма, грамоты, челобитные и ответы на них. Он осторожно приподнимал тяжёлые книги, дабы высвободить из-под них пустые листы – пущай и малость примятые. Под самою грудой бумаг, грамот и писем лежали книги, и их-то уж Фёдор всяко решил закрыть – верно, не скоро ещё государь испытает нужду в них. Право, остерегаясь за сие дерзновение, он заложил меж раскрытых страниц закладку.
Юноша обернулся ко книгохранительнице, стоявшей вдоль стены. Едва ли на её полках было больше порядку, нежели на столе, но всяко было место, чтобы прибрать тома Священного Писания. Водрузив один из них в тяжёлом переплёте, Фёдор приметил на полках, средь прочих сочинений, изысканную работу. То был сосуд, похожий на бутылку, да отлитый из серебра, и размеру был меньший, нежели обычно подают ко столу. Фёдор взял сосуд, разглядывая, как узор, оплетаясь снизу, тянется к самому горлышку. Когда Басманов едва наклонил бутыль, изнутри раздался тихий плеск.
Поднеся горлышко к носу, юноша ощутил богатый запах, отдающий спелостью невиданных, но манящих плодов, но в следующее мгновение сердце его кольнуло сомнение. Сам не ведал отчего, Фёдор отстранил от себя сосуд, как услышал из-за спины насмешку. Молодой опричник обернулся, прислонившись спиною к полкам книгохранительницы. Голова его будто сама собой склонилась набок, и вороные волосы скользнули вниз по плечу.
Иоанн глядел на Фёдора, приподнявшись на локте. Его сонное лицо не успело исполниться той холодной жестокой величественности, к коей уж привыкли и подданные, да чего таить – и сам Иоанн. Нынче удивительная мягкость разгладила его лоб, взгляд безо всяких уловок любовался юношей.
– Уж потешь любопытство своё – испробуй, – молвил владыка, кивая на серебро в руках опричника.
– Не ведомо мне, что за запах? – спросил юноша, вновь прикрыв веки да прислушиваясь к пряному звучанью. – Что это?
