Не разобрать было слов, что сходили с уст Басманова, – застолье занимало собою весь воздух и вся площадь полнилась беспорядочным шумом да бойкою музыкой. Царская хватка медленно ослабла, покуда молодой опричник наполнял чашу владыки. Пущай Басманова уж не держала никакая сила, он оставался подле государя, склонившись по левую сторону и продолжая нашёптывать свои речи.
Земские премного дивились, разразившись меж собою смятенным ропотом, как завидели, что владыка дозволяет слуге своему касаться трона. Иоанн внимал опричнику, глядя, как в чаше подрагивает тёмная гладь вина. Уста владыки полнились улыбкою, а затем и вовсе с них сорвался короткий смешок. Как Фёдор отпрянул от трона, владыка поднял свою чашу и впервой испил.
Овчинин откинулся назад, усмехнувшись себе под нос, да мотнул головою. Бельский кратко усмехнулся, обернувшись к другу своему. Димитрий, заметив перемену в князе, подался вперёд, готовясь внимать. Иван Андреевич испил чашу до дна да наклонился к нему. По мере того как Бельский сказывал речь свою, лицо Димитрия переменилось на весёлый лад. Овчина разразился громким пьяным смехом, вдарив много раз по столу рукою, да стал примечать, что лик князя Бельского остаётся серьёзным.
– Ты же для потехи то молвил? – всё не теряя шутливости, вопрошал Димитрий.
Иван коротко мотнул головою. Овчинин свёл брови, всё ещё недоверчиво глядя на друга своего и всё ещё не примиряясь со словами Бельского.
Меж тем же скоморохи загремели, загудели, да загудели прегромко. Фёдор же, по обыкновению, главенствовал над ними, заводя толпу всю, да под его лад и подстраивались дураки, играючи каждый на своём. Излюбленные Басмановым гусли забренчали, разнося песню по всей площади, да прочие же дудки, бубенцы да гудочки вторили песне.
Государев жест велел вознаградить дерзновенное пенье их да игру – дуракам налили сполна, боясь, кабы в начале пира не выбились из сил. Меж тем как разнузданные куплеты раздавались один за другим, премного была видна разница меж земскими да братией. Ежели опричники уж ведали о нраве царском, об обыкновении его, об особой усладе в отношении дерзновений скоморошьих, то прочие князья то и дело переглядывались меж собой да смотрели на царя – кабы тот не начал расправу над ряжеными дураками, предавшись скверному нраву своему, нраву злостному.
Покуда лилась песня, стол обходил мужичок, сгорбленный летами, да лицо его, особенно очи, теплилось истинно юною прытью да силою. На груди своей таскал он короб, сколоченный, верно, наспех из грубых досок. В самом же коробе побряцывали кости. Среди той ноши затесались по меньшей мере два обломка людского черепа. Мужичок с раболепною услужливостью предлагал опричникам поглодать кости, взамен моля о жалком медячке. То вызывало смех, и не боле, да общая потеха поумерилась, стоило дураку подойти к трону царскому.
Государь обратил свой взор на несчастного урода, который протянул владыке кость.
– Вы ж равно что звери – от и поглодайте, – молвил холоп, осмелясь положить кость прямо на златое блюдо пред государем.
– На потеху ли али истинно зверем чтишь меня да братию? – вопрошал владыка.
Опустились перста царские, серебром-златом унизанные, на кость, ему брошенную, да медленно провели по ней.
– Да якая же уж потеха, покуда от велика града до деревеньки Богом проклятой всё пылает во пожарах, всюду стон стоит неустанный? Якая же тут потеха, царе? – просто молвил дурак.
Иоанн с улыбкой внял речам скоромошьим да смахнул со стола дар, ему принесённый. Златое блюдо от удару погнулось да со звоном пало.
– Стало быть, – владыка развёл руками, – это ж надо столь Господа прогневать, это в каких грехах без милости, без покаяния погрязли вы, скоты бездушные, раз послал Он вам во цари зверя лютого?
Мужик подобрал свой коробок, прогремев вновь костями, да пошёл себе с миром обходить застолье. Дурака, что костьми угощал опричнину, уж усадили за стол, подле недавно наречённого Челядина, поили вином да угощали наравне с пирующими князьями.
Овчинин же всё не мог надивиться тому, что видал нынче. Пьяный ум его мешал да путал и уж решил всё принять за правду.
