– Ну даёт… – дивился Димитрий, растирая лицо рукою. – От ежели кто бы из наших, из земских рот пораскрывал – прибили бы, прямо на месте и прибили бы!
– С чего же порешил об том? – спросил Бельский. – Нынче мы почётные гости, самим царём званные на пир наравне с опричниками царскими.
– Ага, как же! – насмешливо молвил Овчина, вновь припадая к питию, пущай, что разум его уж и впрямь захмелел преславно.
Князь же Бельский слышал тон Димитрия, да не принимал издёвки на свой счёт. Поднялся Иван с места своего да поднял чашу над главою. То разом же обратило на себя внимание царя, а вместе с ним и пирующих.
– За тебя, государь! – провозгласил князь Бельский. – За тебя и братию твою славную! Пущай и впредь горит Москва и вся Русь Святая, пущай и впредь кровь льётся русская! За тебя, царе, и за славных опричников твоих! За царя!
Иоанн едва заметно прищурился. Несколько мгновений владыка точно выжидал какого-то знамения, постукивая пальцами по столу. Затем же поднялся с трона, подзывая князя к себе. Фёдор Басманов, находясь чуть поодаль, плавно обходил трон. Юбка расшитая переливалась узорными расшивками, покуда ткань колыхалась от мерного шага. Притом рука опричника уж покоилась на изогнутой рукояти ножа. Князь Бельский безо всякого страху на лице вышел ко владыке. Царь окинул взглядом Ивана с ног до головы.
– Будет на то воля моя – и будет пылать что Москва, что любой град! – молвил владыка, поднимая чашу свою.
Князь сомкнул со владыкою чаши да испил до дна. Меж тем же Басманов воротился к застолью, ведая мирную волю государеву.
– За царя! – провозгласил Фёдор, поднявши свою чашу.
– За царя! – подхватили равно что опричники, что земские.
Когда Бельский воротился на место своё, Димитрий радостно принял Ивана, радушно похлопав друга по плечу.
– От же даёшь! – усмехнулся Димитрий.
– Ты ж не верил, – самодовольно усмехнулся Бельский, – что есть нынче глас наш при дворе?
Овчина пуще прежнего налёг на вина, упиваясь царскими угощениями. До рокового раскрепощения допился Димитрий, когда молодой опричник Басманов, всё не переменявший женского платья, обходил застолье. Фёдор же было поднял кувшин над чашею Овчины, да Димитрий резко отнял чашу, не дав наполнить её. Басманов протяжно присвистнул да сел подле Овчины спиною ко столу.
– Отчего же, сударь, – вопрошал Фёдор, опёршись на локоть, да кивнул на чашу князя, – отказываешься от угощения?
Овчинин обернулся на Басманова, откровенно таращившись на пёстрый наряд его. От украшательств, да тем паче спьяну, у князя уж рябь в глазах стояла.
– Али что не по нраву тебе на пиру царском? – спросил Фёдор, поглядывая на бусы свои.
С недовольным цоканием Басманов заприметил мелкий скол. Овчинина же занимали, верно, отнюдь иные мысли. Поглядел на Фёдора, припоминая страшную казнь накануне, припоминая многую боль и жестокость, разбои, погромы и огонь, пожравшие по Москве свет земли Русской. В разуме Димитрия ожили и слова Бельского, прошёптанные на сим пиру, и нынче у Овчины не было иного, как отступиться. Не мог и присно безмолвствовать князь, да разошёлся в гневе, обрушивши кулак о стол.
Князь Бельский, сидевший подле него, было схватил Димитрия за плечо, да тот сумел вырваться. Поднявшись с сим шумом из-за стола, князь привлёк премного внимания к себе, равно как и к Фёдору, который неспешно поднялся из-за стола следом за Димитрием.
Приутихла музыка, поумерили плясуны жар свой да в одышке уставились на то, что, ведомо было каждому, должно было нынче стрястись – то земский с опричником вздорить начали. Овчинин разразился громким смехом, в котором отчаянной боли было премного больше, нежели пьяного веселия. Князь закрыл лицо рукою, покуда плечи его продолжали вздыматься. Бельский подал знак Миките Зуеву, и князья попытались утихомирить перепившего друга своего – да то тщетно. Хоть Димитрий и шатко стоял на ногах, едва подступились к нему Иван да Микита, откуда-то взялась в нём и прыть, и ловкость, и не дал князь изловить себя под руки.
– От ты гляньте, каков! – усмехнулся Овчина, не сдерживая голос свой. – Вы ж поглядите!
– Дим! – твёрдо произнёс Иван Бельский, обрушив руку на плечо князя.
На то Димитрий обернулся к князю да, сокрушаясь, замотал головою.
– Ох, и чего ж молвил ты!.. – пробормотал себе под нос Овчина, вновь воротя взор на опричника.
Фёдор же стоял и с лукавой хитростной забавою глядел на гостя пира царского, улыбался да посмеивался на гнев княжеский.
– Начистоту, Басманов! – огрызнулся Димитрий. – От она, служба твоя! Пред мужиками пляшешь, как девка базарная! От она нынче в чём, служба царская!
Улыбка Фёдора переменилась. Нисколь не угасла, но переменилась. Точно впервой он оглядел наряд свой, ниспадающий пышным летником до самой земли.
– Пасть-то захлопни! – рявкнул Басман-отец, уж порываясь встать из-за стола, да Василий Сицкий сдержал воеводу, не давая случиться мордобою.
