Афанасий едва заметно подался назад, покосившись на Басманова. Алексей же усмехнулся да громко хлопнул над самым ухом Малюты. Стоило Скуратову обернуться, Басманов размашистым жестом точно поприветствовал опричника.
– Ежели очи старые твои притупились, от он я, – молвил Алексей. – Прямо подле тебя, Гриша, прямо подле тебя, родный.
Лишь долгая служба близ Басмана дала услышать что Вяземскому, что Скуратову угрозу в том голосе.
– Да посему то молвить-то и должно, – произнёс Малюта.
– Пасть захлопнул, Гриш, – холодно отрезал Басман.
– От неча меня злословником каким выставлять! Едва пришёлся сынишка твой ко двору, так тотчас же безо всякой заслуги. Али взаправду токмо нынче-то сей слушок и прознал? – вопрошал Малюта.
Алексей врезал Скуратову по лицу, приложивши столько силы, что Григорий рухнул наземь, и будь Басманов малость злостнее – как знать? – пришлось бы Малюте из реки ледяной выбираться. Алексей сплюнул да отошёл прочь, не имея никакого желания к драке. Вяземский, хоть и стоял подле Скуратова, молча взирал на него. Супротив обычной дружности их, князь даже не подал руки Григорию, покуда тот подымался на ноги.
– Напрасно нарывался, – холодно бросил Вяземский, пожавши плечами.
Малюта отмахнулся, утирая кровь из побитого носа.
Ночью опустился взаправду сильный холод. Во всём Кремле уж топили по-зимнему. В покоях Фёдора Басманова раздался одинокий стук, да двери тотчас же отворились. На пороге стоял Алексей, и тяжкий вздох его дал явственно понять, что уж и не чаял он застать нынче сына своего. Басман опустился на сундук подле стены да упёрся руками о колени. Дверь оставалась отворённой настежь, из коридора слышалось гуляние ветра. Проведя рукою по лицу, Алексей не мог противиться мрачным думам.
«Порадовался я ото сердца всего отцовского, что Федька милость царскую сыскал… Как ни погляжу – так чем новым одарен… От и славно же! Неча там взяться ни ревности к ублюдкам, ни, стало быть, злобы супротив отца родного. Старый я, блаженный, так и не представлял, чем же Федька мой сыскал милость царскую. Смышлёный парень он у меня, так и что же? Али при дворе кого нет смышлёней? Воин славный, так сыщутся и те, кто резвее шашкой машут. От сердце моё, видать, рано возрадовалось за сынка, ой, видать, зря… Васильевич-то не дурак и подле себя понапрасну никого не держит. Чёрт возьми, и ведь Федька-то о чём угодно испросит у меня, да сам не докладывает о беседах своих… Как бы не втянули в заговор, дурная башка его уж смекнёт, что к чему, уж когда поздно будет! Да мне ль винить его? Как припомню себя в годы его, так сам язык за зубами держал, что сам дьявол не дознался бы о намерениях моих. Посему же из-за скрытности его такая молва и ходит, мрази псоватые!» – думал Басман, хмуро оглядывая опочивальню сына.
Недолго пребыл Алексей в молчаливом уединении. Прескоро то начало уж больно угнетать, и Басманов, воспрянувши духом, вышел прочь, в коридор, уж бросивши всякую тень помысла разыскать Фёдора. Не успел Алексей и зайти за угол, как заприметил крестьянина. Мужик невольно сглотнул да снял шапку перед боярином, прибрав одной рукой охапку поленьев.
Не ведал Басман, сколь много ужасу нынче поднялось в крестьянской душе. Ведь именно сей холоп накануне и якшался тайно с земским князем Бельским. Холоп сам не заметил, как вжался в стену – и подеваться от опричника не было места. Алексей же, верно, пущай и поглядел хмуро, недобро, но всяко пока не имел ничего супротив холопа.
– Сыщи да пошли в опочивальню мою Глашу, – повелел Алексей. – Да поживее. И пущай с водкою явится.
Холоп, верно, понял настрой опричника и посему малость выдохнул, не найдя в том для себя никакой угрозы. Откланявшись наперевес со своею ношей, поспешил он исполнять волю опричника.
Алексей же вовсе не торопился, бредя по мрачным коридорам. Наступила такая же осень, которая однажды встретила их в Слободе, всего-то год тому назад, и сын его впервой предстал пред царём. Всего-то год назад при дворе ошивался чертила этот подлый, Курбский, и не было никакой опричнины. Нынче же всё иначе.
Рассуждая на сей лад, Басманов переступил порог своей опочивальни да рухнул на ложе, не снявши даже сапог. Взгляд Алексея, уставленный в потолок, оставался недвижим до той самой поры, как одиночество его было прервано робким стуком в дверь.
– Войди! – окрикнул Басман, привставая в кровати.
На пороге стояла Глаша – сонная, простоволосая, в одной белой сорочке, закутанная шерстяным платком. В руке несла она бутыль водки. Зная нрав Алексея Даниловича, не стала заморачиваться, сыскивая чарку али ещё какую чашу – донесено крестьянке было, чтобы пошустрее явилася к Басману, и вот она предстала пред ним. Алексей коротко кивнул, приглашая зайти да сесть подле него, чему женщина и повиновалась. Стоило лишь ей предложить водку, как опричник мотнул головою.
– Пей, – повелел Басманов.
Глаша глубоко вздохнула, набравши в грудь воздуха, да, зажмурившись, испила добротно – аж горло ожгло.
