Когда девушка оттирала со стола пролитый мёд, так замерла, почувствовав крепкое объятие со спины. Алёна обернулась через плечо, поглядывая полуприкрытыми очами на опричника. Прочие крестьяне и бровью не повели – ведомо всем было о сей связи, что люба хозяину Алёнка. Отринув всякое любопытство, крестьяне продолжали приводить кабак в порядок. Немец уткнулся в её плечо. Нежною кожей она чувствовала его тёплое дыхание. Штаден провёл рукой по талии девушки, по её животу.
– Нет, – коротко мотнула она головой, угадывая мысли опричника.
– Ежели чего – не молчи, – произнёс Штаден над ухом девицы. – Пойдём, уж какой час?
Фёдор утолял жажду крупными глотками. Похмелье едва-едва клонило обратно в сон, но вскоре и эти незримые путы пали. Он отстранился от большой медной кружки, поставив её на пол, да утёр свои губы. Басманов поднялся с кровати, ступая на деревянный пол. Доски малость поскрипывали под его ногой. Фёдор, уперевшись руками о подоконник, выглянул на улицу.
Мягкое утро занималось за окном. Серое небо светлело. Холодный воздух обдавал всё его тело, наполняя ядрёной свежестью. Внизу пустовала цепь, на которой когда-то сидел лютый псина. Алёна стояла через улицу, держа корзину, накрытую платком. Она вела тихий разговор со сгорбленною женщиной и, верно, даже забыла о своих обязанностях, внимая наставлениям старшей.
Порыв ветра принёс большей бодрости Басманову. Каждый вдох давался вольнее. Очи его прикрылись от сих ощущений, а по коже прошлись мурашки. Окончательно согнав с себя сон, Фёдор оделся и вышел из покоев. Не успел он спуститься, как его вышла встречать сторожевая псина.
Пущай вид у зверюги был жуткий, да сам пёс давно запомнил Фёдора. Собака потыкалась мордой, исполосованной шрамами, в руки Басманова, покуда Генрих вышел навстречу. Коротко присвистнув, немец отозвал пса к себе, и тот покорно занял место у ноги хозяина.
– Как спалось, папаша? – спросил Штаден.
С этими словами Генрих дал знак Шуре-цыгану, чтобы нёс горячее, пока Фёдор подошёл к столу. Басманов рухнул на скамью подле стены да откинул голову назад. Лик его, лишённый всякой тревоги, всяких невзгод, сиял тихой радостью. Он едва заметно мотнул головою, переведя взгляд на Генриха.
– Самому не верится… – протянул Фёдор, и уста сами собой расходились улыбкой.
Шура не мешкал – очень скоро на столе уже дымилось да пыхало паром кушанье.
– А у тебя самого, – молвил Фёдор, отламывая ломоть хлеба, – дети-то есть?
Штаден повёл бровью да почесал подбородок. Он опустил взгляд на написанные им строки и будто незрячим взором скользил по ним.
– Нет, – наёмник пожал плечами, но взгляд его пару раз метнулся, точно бы при раздумьях.
Фёдор усмехнулся и было хотел что молвить, как дверь отворилась, и слабый ветряной порыв отозвался тихим завыванием сквозняка. Алёна отряхнула подол одеяния ото снега и, едва заприметив Фёдора, отдала поклон прямо с порога. Басманов ответил коротким кивком. Генрих меж тем вернулся к своим трудам, обмакнув гусиное перо в чернильницу.
– Между нами – об чём сочиняешь? – спросил Фёдор, заглядывая на рукопись.
Штаден улыбнулся да тяжело вздохнул.
– Обо всяком, – просто ответил наёмник.
– И обо мне? – с лукавым прищуром вопрошал Басманов.
– А ты был бы против? – вопрошал в ответ Генрих.
– Ничуть. – Фёдор пожал плечами да посторонился, покуда Алёна подала ему кружку крепкого мёду.
Ещё не было полудня, как серые бледные облака разошлись на небе. Солнце роняло золотые лучи на снежные покрова. Всё вокруг искрилось несчётными переливами, аж слепило глаза. То было раздолье для юных царевичей. В сей благодатный добрый час они вышли с отцом на прогулку. Царскую семью сопровождали трое рынд. Стража держалась в отдалении, давая детям спокойно резвиться.
Иоанн глядел на своих сыновей. Царевичи в безмерной радости, с пылким задором принялись за зимние излюбленные забавы. Снег предался обманчивой короткой оттепели и теперь был особенно пригож для игры в снежки.
В этом же дворе много лет назад сам Иоанн предавался подобным играм со своим братом Владимиром. Нынче их отношения сделались холоднее, отдалённее, но всяко эти воспоминания грели душу царскую. Весь разум государя стих, все тревоги отступили. Всё занял морозный ясный день.
Царевич Иван немногим превосходил младшего брата по росту да силе, но всяко он одержал короткую победу, повалив юного Фёдора в снег. Едва не полностью потонули оба мальчишки в сугробе, как в плечо Ивана прилетел снежок.
Оба царевича подняли взоры и тотчас же улыбнулись, завидев фигуру молодого опричника. Фёдор уже комкал в руках второй снежок, когда мальчишки поднялись. Братья, не обмолвившись ни словом, сплотились супротив Басманова. Резвости у детей было не занимать, и одно только явление опричника пуще прежнего раззадорило царевичей.
