– Просит Андрей Штаден, с посланием, кое никак не ждёт, – раздался громкий бас рынды из-за двери.
– Генрих?.. – пробормотал Фёдор.
Тотчас же молодой опричник оживился. Подскочив со своего места, тот взглядом испросил дозволения у владыки открыть двери. Едва Иоанн коротко кивнул, так Басманов пошёл отворять. Генрих стоял на пороге в радостном восхищении. То никак не вязалось с настроем Фёдора.
– Что стряслось? – спросил Басманов.
Немец заглянул за плечо Фёдора и, едва встретившись с государем взором, отдал поклон. Лишь опосля Генрих вновь обратился к своему другу.
– Пришло письмо тебе, Тео, – молвил Штаден, протягивая послание, да печать была сорвана, – виноват пред тобой…
Фёдор отмахнулся, ничуть не виня друга своего. Слабый рассеянный взор опричника опустился на мелкие строки. Сперва опричник просто не мог уловить никакого смысла, буквы шли вразнобой, каждая своим ходом. Насилу Басманов взял себя в руки, и уж тогда явилось ему доброе откровение.
– Угощай, да не сим пойлом. Доставай водку с погребов, да поживее! – повелел Генрих, перекрикивая пьяный гомон.
Алёна кивнула, насилу различив наказ немца. Девушка послала в погреб крестьян, а сама обходила гостей. Меж тем Фёдор стоял на столе да играл на флейте, а Шура, черномазый цыган на побегушках, подыгрывал ему на балалайке. Музыка резво лилась да задористо. Фёдор то и дело менял лад да отбивал ногою новый. Шура едва поспевал за Басмановым, а тот знай себе складывал песнь едва ль не на ходу.
Меж тем Алёна наклонилась, наливая мужику. Гость сидел в отдалении и всё поглядывал на разгорячённую толпу, на зачинщика пляса, и всяко его занимало резвое веселие, да сам гость хмур был, нелюдим. Когда девушка хотела было подлить мёда в чашу его, мужик жестом просил не делать того.
– Боярин угощает, – молвила Алёна и вновь попыталась угостить гостя, да тот был непреклонен.
– Право, доченька, мне сполна уж! – настоял на своём мужик.
– Как пожелаешь, отец! – ответила Алёна коротким кивком.
Кузьма ответил слабой улыбкой, не желая привлечь большего внимания. Одет мужик был не лучше и не хуже обычного крестьянина али ремесленника. Лица его никто не приметил – много люду нынче собралось, под самый-то вечер. Не было никакой охоты охмелеть ныне, в отличие от праздных гуляк, которые пропивали свои гроши у немца, чем кабак его и славился. Опричники же не пугали пьяниц – али зарубят разбойники – так и на улице, и в доме родном, в постели равно всё зарубят! Что же ныне, и по кабакам не ходить?
Притом зачастую слуги государевы ежели и захаживали сюда, так уж опосля дела, и нраву были большею частью незлого. Право, случалась и резня, и молва об том ходила, да во всей Москве нынче нельзя было уж сыскать ни водки, ни мёду. Сей же вечер был истинным раздолием, и народ быстро прибывал и прибывал. Не ведали пьяницы, в честь какой радости ныне боярин расщедрился на водку, да всяко испить можно было за здравие царя, за слуг его, за хозяина и хозяйку.
Фёдора и угостить пытались, принявши его за певца-бродяжку. Генрих заверил сердобольных гостей, что этот-то бродяжка ни в чём не нуждается и кормится с руки особо щедрой. Басманов был истинно вне себя от радости. Он разыграл уж все песни, кои знал наизусть, да по несколько раз, и вместе с пьяною толпой славили они царя-батюшку, славили землю родную, целовались, плясали, и вновь выпивали за здравие царя, и вновь, и вновь.
Двери и окна пришлось отворить настежь, чтобы пустить хоть сколько свежего воздуха – не было никакой мочи терпеть духоту. Под самую ночь кабак не вмещал под своими сводами всех гуляющих – многие из них пили на улице. Разгорячённые выпивкой, не чуяли они мороза. Лишь к полуночи, когда серебряный диск засиял в далёком и холодном зимнем небе, гульба принялась стихать.
Фёдор чувствовал, как приятная усталость накрывает его тяжёлым одеялом. Он уже валился с ног, когда они поднялись наверх по скрипучей лестнице. Для Фёдора были приготовлены покои. Басманов рухнул на кровать не раздеваясь. Широкая улыбка не сходила с его лица, пущай уже и начинало сводить скулы. Он не мог унять той светлой, неистовой радости, которая до сих пор с невероятной силой билась в его сердце.
Генрих потрепал Фёдора за плечо, прежде чем уж распрощаться.
– Получается, летом папашей станешь? – усмехнулся немец.
Фёдор улыбнулся ещё шире, согласно и радостно кивая.
– От же… – не веря услышанному, молвил Басманов.
Глаза Фёдора уже слипались от усталости. К слову, и Генриха тоже клонило в сон. Штаден покинул своего друга да спустился по лестнице вниз. Остановившись за несколько шагов, немец молча глядел, как Алёна выметает всякий сор да битую посуду – нерадивые гости уж сполна отплатили за щедрость! Работы хватало на Алёну, на пьянчужку Шуру, который и впрямь превозмогающе оставался на ногах, да ещё прочим крестьянам при сим заведении.
