С теми словами она раскланялась, оставив Василия. Князь рухнул в постель, и его срубило мертвецким сном. В ту ночь ему не являлись никакие видения, разум и тело всецело внимали безмолвному покою. Никто не посмел тревожить гостя, покуда сам Сицкий не пробудился ближе к полудню. Обрывки вчерашнего застолья отдавались сейчас яркими вспышками. Пьяный смех, раскатистые песни, трели скоморошьих гудков да дудок. Пёстрою вспышкой пронёсся образ, будто бы взаправду девка, да глядит лукаво так, что и впрямь не верил Василий – али то спьяну привиделось?
Князь сладостно потянулся, отходя от глубокого сна, и потёр затылок. За окном уже встало солнце – уж и право поздний час для пробуждения. Подле покоев прямо на каменном полу сидел парнишка. Едва Василий отворил дверь, холоп тотчас же подскочил как ошпаренный да забормотал нескладным говором, мол, сей же час пошлёт за водою да горячим кушаньем для боярина.
Сицкий кивнул в надежде, что верно истолковал холопскую речь. Воротившись в покои, князь сел обратно на постель да провёл рукою по лицу. Ум его мало-помалу оживал, и за тем Василий и не заметил, как прошло – уж и право, сколько времени? Да в дверь постучались.
– Входи уж! – ответил князь, разминая шею.
Дверь отворилась, вошли двое холопов, неся в руках кувшин с водой, с холодным квасом, поднос с горячей похлёбкой и ломтями ржаного хлеба. Помимо крестьян, в покои зашёл Малюта. Опричник с порога отдал поклон князю. Василий был малость удивлён, что сам опричник пришёл нынче проведать его, да всяко ответил кивком, положив руку на грудь. Холопы расставили кушания да спешно пошли прочь, с опаской поглядывая на Малюту.
– Как сон твой, княже? – спросил Григорий.
Василий указал на скамью, приставленную к стене, чтобы Скуратов сел подле него – то Малюта и сделал.
– Славно, славно, – закивал Сицкий, приступая к еде.
– От и здорово, – молвил опричник, почёсывая бороду. – И впрямь отрадно глядеть, как ты с Федей нашим поладил. Малец без батьки и в самом деле чем-то переменился. Ежели и велишь, не скажу, чем именно, а всяко что-то с ним да поделалось.
Василий сглотнул да опустил ложку, поглядывая на Григория.
– Быть может, ты мне истолкуешь? – вопрошал князь. – Чёй-то Басмана сослали из столицы в Слободу?
Григорий пожал плечами.
– Чёрт его знает! Ведомо мне не боле твоего – сослали и сослали – видать, была на то воля мудрая царя нашего ясна солнышка, от и всё, и неча тут развозить…
Василий продолжал утреннюю трапезу, согреваясь добротной похлёбкой.
– Уж много слухов насочиняли, и всё врут! – продолжал Малюта, поглядывая в окно, будто бы сам с собою причитал. – И про ссору меж Басмановыми, и про… Кхм, – Малюта кашлянул в кулак да отмахнулся. – Не слушайте, княже, – всё врут.
– Ты всё тот же лукавый чёрт, Скуратов! – пожурил князь, мотая головою.
– Это я-то чёрт? – усмехнулся Малюта, разводя руками. – Они, поди, от какие сплетни городят, а я ещё чёрт! Нечестно, Вася, ох как нечестно!
Князя забавляло негодование опричника, и он продолжал внимать, кушая похлёбку.
– Причём, – продолжил Скуратов, угадывая пылкий интерес князя к своим речам, – ладно бы, гады, токмо бы про Федьку что болтали! Оно-то ясно – мальчишка безбородый, а уже боярин, да видный какой! Всяко, и меня бы самого зависть бы снедала денно и нощно! Как ж тут без гнусных сплетен? И вообще, земля слухами полнится! Да меру ж надобно знать? Ишь чего удумали – и на светлого нашего владыку уж наговаривают, плуты псоватые! Всё и слагают, прости, Господи, что в доме басманском невесть что творится! Так даже, что будто бы Федька до того на Алёшку озлобился, что всеми правдами и неправдами пробрался ко трону поближе, аки змей подлый, и всё науськивал царя-батюшку супротив Алёши. Уж не застави мя и говорить, за какие ж преступления поплатился Басман наш, да видать, эдак сыграла в государе милость к старику нашему. Оттого-то Алёшка уж не впал в опалу да не сжит со свету. А токмо так, сослан подальше. От же бесы! Я тебе то говорю, и ты им сродником приходишься, вот душу гложет! А сказать кому, так что же? Так за одни слухи такие меня самого сошлют, и уж в местечко боле далёкое, нежель Кострома, коли вовсе останусь на этом свете. От такие вот дела у нас, от такие…
На сих словах Василий поднял взгляд на Скуратова. Князь хмуро свёл брови, точно пытаясь наверняка угадать смысл речей опричника.
– Совсем уж страх потеряли! – произнёс Сицкий, не решаясь верить никакой крамоле.
– Да вот же! – согласно кивнул Малюта. – От третьего дня – задрали косолапым шестерых. От потеха была! Пущай, какой святоша и молвит, что жестокая забава, нехристианская, а всё одно – плевать, потеха славная! И от, как же ты думаешь, за что задрали чертей брехливых?
Василий мотнул головой, не желая угадывать, но готовый внимать.
– Какой-то бес их попутал шептаться, что, мол, Данилыч сынишку своего клялся прирезать своей рукой! За какой уж проступок – там всё разнится, да концов не сыскать… А есть ли разница? От ты ж отец, от мыслимо тебе угрожать чаду родному расправой? – Малюта не успел договорить, как Василий поперхнулся.
