Скуратов поспешил похлопать князя по спине, и как всё унялось, подал кувшин квасу. Василий пил большими глотками, унимая боль в горле.
– От же я дурак – гнусь эту проклятую повторяю! Уж не серчай, княже! Полно, вовсе забудь этот вздор!
– От уж и впрямь вздор! – хрипло произнёс Василий, только-только отстранившись от кувшина.
– Доедать-то будешь? – Малюта кивнул на поднос с едою.
– Да уж охота отбилася… – ответил Сицкий, утирая усы.
Малюта кивнул, похлопав напоследок князя по плечу.
Холодный воздух замер. Ветер не шёл ни с одной стороны, и мелкие снежинки ниспали ровно и мерно, не отвлекаясь лукавыми кручами, не мечась из стороны в сторону. Фёдор вышел провожать тестя, да задумавшись о своём, поглядывал на протоптанную дорогу – ещё не успели снегов расчистить.
– Федя? – протянул Василий, поведя взор на зятя. – Что там с Данилычем-то?
Фёдор неволею глубоко вздохнул.
– Как есть, так и говори, – просил Сицкий.
Басманов обернулся к князю. На его лице не было ни капли дурного ребячества али ветреного беспутства, коим полнился этот белый лик накануне, в пылу застолья. Фёдор был твёрд и верен во взгляде. Безо всякой напускной удали он положил руку на сердце своё да глядючи прямо в очи Василия молвил:
– Коли спрашиваешь, так есть в тебе вера слову моему. Всё, что молвят, – всё неправда. Есть меж мной и отцом разлад, но то меж нами, и токмо. Варю никто не обидит. Даю тебе слово, отче, что не обижу твоей кровинушки.
Сицкий внял этой клятве, коротко кивая головою, но думы его не развеялись.
– Благодарю, – кивнул Василий. – Но ведь я спросил не об том.
– Но сей мой ответ. И иного нету у меня, – ответил Фёдор, пожав плечами.
Князь поджал губы да с коротким кивком принял слова зятя. Отчего-то на устах князя скользнула мягкая улыбка, а затем и вовсе смешок прервал повисшую тишину. Фёдор повёл бровью, выжидая, как Сицкий поделится своими думами, тем паче что и впрямь там потеха какая.
– Я был много боле дурного мнения об вас, Басмановы, – признался Василий, поглаживая свою бороду.
Фёдор улыбнулся.
– От правда – от токмо явилися вы в доме моём, – молвил Сицкий, вскинувши взор к небу, – так сразу мыслию моей было – будь что будет, да прирежу, если что, обоих.
– Быть может, стоило и впрямь, – просто ответил Фёдор. – Авось и поглядели бы – кто кого.
Василий беззвучно посмеялся, мотая головой. Едва Фёдор умолк, из-за спины раздался окрик – лошадь князя уж готова. Василий обнялся с зятем на прощание, добро хлопнув его по плечу.
– Береги себя, Федь, береги, – молвил напутственно Сицкий, ступая к лошади. – И передавай Данилычу поклон.
Снега сходили не спеша, но всяко уж знали, что весна настаёт. Поредели сугробы, с грязью помешались. В рощах нет-нет да можно и повстречать где почки зелены. Птиц ещё слышно не было – слишком рано. Дороги безобразно размылись. Всё обратилось непроходимой вязкой канавой. Фёдор выругался себе под нос, когда Данка вновь резко повелась в сторону, оступившись в талой грязи.
– Не, чур меня! – отозвался голос немца чуть позади.
Фёдор недовольно вздохнул, разворачивая лошадь.
– Рано ещё, – мотнул головой Штаден. – Только увязнем.
Басманов недовольно цокнул, поглядев куда-то вдаль, где совсем недавно была проложена славная снежная дорога. Нынче Фёдор отступился, и они вместе с немцем стали возвращаться в Кремль, да с явной неохотою. Ежели дороги развезены, то и ступать нет никакой мощи, нечего и думать о диких дебрях – там недалеко и покалечиться о корягу али о камень какой. Вняв разуму, Басманов и не пытался скрыть досады на лице своём, да пару раз и впрямь обернулся чрез плечо, точно подыскивая тропу почище – авось! Да что там – грязища сплошь, да и только.
– Да обожди, пущай распогодится – и хоть на все четыре стороны! – молвил немец, выправляя своего коня.
– Я-то обожду, – вздохнул Фёдор, – да как переменится воля нашего царя, добрый свет, батюшки, и всё! И будет мне все четыре стороны!
Штаден усмехнулся, пожав плечами.
– Смешно ему… – вздохнул Фёдор, поглаживая Данку по сильной шее.
– Афанасий Иваныч, – доложил голос рынды.
– Пусти, – отозвался хриплый голос царя.
Ещё не переступив порога, Афанасий сразу уловил – владыка пребывает в духе скверном, гневливом, ибо подле ног Иоанна лежал несчастный крестьянин, снискавший этот гнев на себе. Не иначе как нёс весть дурную али и того хуже – просто под горячую руку попался. Царь жестом призвал рынду убрать тело с глаз долой да поднял взор на Вяземского. Очи Иоанна не остыли от яростного пламени. В этот миг Вяземский воздал хвалу, что нынче есть добрые вести.
Безмолвно Афанасий поклонился и с тем оставил на столе донос, подписанный накануне. Владыка отшвырнул посох в сторону, и тот стукнулся о стол. Резьба царственного посоха покоробилась да окропилась кровью. Иоанн схватил бумагу и принялся читать сквозь сумрак.
– От же гнида… – усмехнулся Иоанн, глядя поверх бумаги на опричника.
У Афанасия точно камень с души упал, и он ответил короткой улыбкой да развёл руками.
– Каких ещё поискать надобно, великий государь, – согласно кивнул князь.
