Непрерывная цепочка слогов и звуков потекла из уст Шальмана. Некоторые были мягкими и текучими, точно ленивый ручеек. Другие — резкими и грубыми, и он словно выплевывал их сквозь стиснутые зубы. Услышь его кто-нибудь из ветхозаветных мудрецов, искусных не только в иврите и арамейском языке, но и в древних мистических науках, — и тот вряд ли что-нибудь понял бы. Может, он узнал бы отдельные куски: отрывки из разных молитв, имена Бога, сплетенные вместе. Но все остальное осталось бы для мудреца пугающей тайной.
Шальман разгонялся все сильнее, приближаясь к наивысшей точке формулы, к букве, стоящей в самой ее середине: «алеф», немая буква, лежавшая в основе творения. А после нее, словно «алеф» была зеркалом, формула раскручивалась в другую сторону, и Шальман, буква за буквой, следовал за ней.
Конец был уже совсем близок. Он внутренне собрался, произнося последнюю букву, и…
Это продолжалось бесконечно и длилось всего одно мгновение. Очнувшись, Шальман вытер слезы и холодной влажной рукой провел по лбу. Так случалось каждый раз, когда он пробовал что-то новое и могущественное.
Луна уже зашла, и теперь комната освещалась только мутным светом газовых фонарей. Шальман надеялся немедленно проверить действенность своей формулы, убедиться, что превращение в волшебную лозу удалось, но усталость одолела его, и до утра он провалился в глубокий сон. Разбудил его обычный утренний шум в спальне. Соседи одевались, готовясь выйти на улицу, застилали свои постели с особой тщательностью, свойственной не хозяевам, а гостям в доме. Несколько человек с возложенными на лоб и левую руку тфилин молились рядом со своими койками. Через весь зал в уборную тянулась длинная очередь из сонных мужчин, сжимающих мыльницы и полотенца. Шальман оделся и накинул пальто. Он чувствовал невыносимый голод. Внизу обнаружилось, что кухарка оставила для него несколько кусочков хлеба с джемом. Он жадно проглотил их. С трудом удерживаясь от желания облизать пальцы — привычка, приобретенная за долгие годы жизни в одиночку, — он вышел на улицу. Пора было проверить, чего ему удалось достичь.
Через пять часов Шальман вернулся в общежитие, унылый и злой. Он вдоль и поперек обошел весь Нижний Ист-Сайд, проходя мимо каждого раввина, богослова, синагоги или йешивы, какие только мог найти, но волшебная лоза так и не сработала. Он ни разу не почувствовал, что должен свернуть именно на
Снова и снова он уговаривал себя проявить терпение. Есть ведь еще частные библиотеки, есть, как он узнал, огромная йешива в Верхнем Вест-Сайде, не говоря уже о большом районе на севере, населенном городскими немецкими евреями, — они не были так искушены в эзотерических науках, как их русские или польские единоверцы, но и там могло что-то найтись. Он не собирается сдаваться.
И все-таки Шальман нервничал. Во время его странствий по городу он встретил похоронную процессию на Деланси; судя по числу провожающих и их почтительному молчанию, хоронили какую-то важную персону. Скорее всего, видного и уважаемого раввина, мирно ушедшего в глубокой старости, уверенного в своем заслуженно почетном месте в загробном мире. Шальман отошел в сторону и отвернулся, борясь с глупым детским желанием спрятаться, чтобы ангел смерти не заметил его в этом собрании евреев Нью-Йорка.
Вернувшись в приютный дом, он помедлил у двери кабинета директора. Леви сидел за столом, но, как ни странно, ничего не писал, а только смотрел в пустоту. Шальман нахмурился. Неужели кто-то еще зачаровал или околдовал этого простака? Не действует ли здесь иная сила? Он тихо стукнул в дверь:
— Майкл?
Директор виновато вздрогнул:
— Здравствуйте, Джозеф. Простите меня. Вы давно тут стоите?
— Нет, недавно. С вами все в порядке? Надеюсь, вы не заболели опять?
— Нет. Не заболел, — слабо улыбнулся Майкл. — Это так, дела сердечные.
— А-а-а, — отозвался Шальман, сразу же теряя всякий интерес.
Но директор смотрел на него испытующе.
— Можно я задам вам личный вопрос? — спросил он.
— Конечно, — отозвался Шальман, внутренне вздохнув.
— Вы когда-нибудь были женаты?
— Нет, это счастье обошло меня стороной.
— А любили кого-нибудь?
— Ну конечно, — солгал Шальман. — Разве может быть иначе за такую долгую жизнь?
— Но у вас что-то не сложилось. — Это не был вопрос.
— Все это случилось так давно. Я был тогда другим человеком.
— А что случилось?
— Она ушла от меня. Только что была здесь — и вдруг ушла. Я так и не узнал почему. — Слова сами слетали с его губ. Ему даже не приходилось их подыскивать.
