Он снова пробормотал несколько неразборчивых слов, и пытка моментально прекратилась.
— Я буду тебе суровым хозяином, — говорил колдун Джинну, бессильно лежащему на спине, — но не жестоким. Железо на руке ты будешь чувствовать, только если заслужишь. А если я буду доволен твоей службой, то позволю тебе время от времени принимать твой подлинный облик. Но не думай, что ты сможешь ускользнуть от меня, — я буду следить за каждым твоим шагом. Отныне ты неразрывно связан со мной: огонь с огнем, душа с душой, и эта связь запечатана кровью, и так будет всегда, до тех пор, покуда ты жив. — Он ласково усмехнулся, глядя прямо на Джинна. — О мой гордый раб, мы с тобой перепишем и превзойдем древние легенды. Наши имена веками будут звучать вместе.
— Я лучше уничтожу себя, — хрипло пробормотал Джинн.
— Я вижу, ты еще не понял своего положения, — поднял бровь колдун. — Хорошо. Объясню так, чтобы стало ясно.
Джинн собрал последние силы, чтобы вытерпеть очередной приступ боли, но приступа так и не случилось. Вместо этого ибн Малик подошел к Фадве и склонился над ней. Девушка уже успела сбросить прикрывавший ее плащ. Из уголка губ на щеку у нее сбегала струйка слюны, связанные руки бессильно дергались.
— Ты оставил частицу себя внутри этой девушки, — объяснил колдун. — Я обещал ее отцу освободить ее от тебя.
Он положил руки на лицо Фадвы, запустил пальцы под повязку, покрывающую ее глаза. Зажмурившись, старик начал что-то бормотать. Через мгновенье девушка затихла, а потом вдруг испустила пронзительный крик такой высоты и силы, словно из нее вытаскивали душу. Джинн задрожал и попытался закрыть уши, но обнаружил, что не может шевельнуться.
Наконец крик прекратился, и девушка осталась лежать недвижимой. Ибн Малик улыбался, хотя казался теперь еще дряхлее прежнего. Он сдернул с ее глаз повязку, распустил веревку, стягивающую запястья, и устало откинулся на стену.
— Иди к ней, — приказал он Джинну. — Разбуди ее.
У Джинна вроде бы совсем не оставалось сил, но ноги сами понесли его к Фадве.
Какая-то неведомая сила заставила его опуститься рядом с ней на колени и осторожно потрясти ее за плечо.
— Фадва, — тихо позвал он, сам того не желая.
«Не просыпайся, — мелькало у него в голове. — Только не просыпайся и не смотри вокруг».
Девушка пошевелилась, подняла руку, потерла глаза и поморщилась от боли в распухших запястьях. Последний свет вечерних сумерек проникал через стеклянные стены дворца, придавая ее измученному, бледному лицу голубоватое сияние, делая копну волос угольно-черной. Глаза Фадвы открылись, и она увидела Джинна:
— Это ты… Или мне снится… Нет, снилось раньше…
Она нахмурилась, не понимая, где находится, медленно села и огляделась.
Раздался пронзительный вопль:
— Отец!
А потом все та же неведомая сила заставила Джинна опуститься рядом с ней на колени, как до этого сделал ибн Малик, и сжать пальцы вокруг ее горла. Он чувствовал, как гнутся и трескаются под ними тонкие косточки, как ее пальцы царапают и бьют его лицо. Он не в силах был отвести от нее взгляда, и ее глаза смотрели прямо на него, не веря, протестуя, а потом широко открылись от ужаса и вдруг погасли.
Только тогда он откинулся назад и сел на пол, но пальцы его все продолжали двигаться, повинуясь не слышным командам, хватая воздух. Он долго смотрел на них, и в конце концов они успокоились.
— Теперь ты понимаешь, — сказал ибн Малик.
Так и было. Он все понял. Он смотрел на холодные стеклянные стены своего дворца и старался ничего не чувствовать.
— Думаю, на сегодня с тебя хватит. — Колдун положил руку ему на плечо. — Отдохни, восстанови силы. Завтра начнется настоящая работа. — Он умолк и задумчиво оглядел просторный зал. — Боюсь, тебя ждет еще одно разочарование. Твой новый дом будет далеко не таким роскошным.
Откуда-то из недр своей драной накидки ибн Малик извлек медный кувшин с высоким узким горлышком, весь покрытый орнаментом с причудливыми петлями и завитками. Он наклонил кувшин горлышком к Джинну и снова произнес несколько шуршащих бессмысленных слов.
Вспышка яркого света на миг ослепила Джинна, и стены дворца стали совершенно прозрачными. Заклинание смолкло, и он ощутил вдруг страшную силу сжатия, умаляющего все его существо до простой пылающей искры. Узкое горлышко кувшина медленно втянуло его в себя, и время остановилось, а потом снова растянулось до одного невыносимо долгого мгновения, наполненного вкусом железа и жгучей болью.
