Долгие годы кувшин переходил из рук в руки: от сына к матери, потом к племяннице, потом к дочери или невестке. В нем хранили масло или благовония, или просто держали для красоты. Со временем на боках кувшина образовалось несколько небольших вмятин, но серьезно поврежден он никогда не был, даже когда, казалось, этого не избежать. Иногда кто-нибудь из его владельцев вроде бы замечал, что кувшин всегда кажется на ощупь теплым, но вскоре он забывал об этом, как обычно и бывает с бесполезными наблюдениями. Так сосуд и передавался из поколения в поколение, пока наконец не оказался в багаже молодой женщины, направляющейся из Бейрута в Нью-Йорк, — ей кувшин на память подарила мать.
А что же ибн Малик?
«Отныне ты неразрывно связан со мной: огонь с огнем, душа с душой, и эта связь запечатана кровью, и так будет всегда, до тех пор, покуда ты жив».
Колдун был хитер и коварен в жизни, а в смерти он перехитрил самого себя. Они и правда были связаны: душа с душой, пока Джинн жив, а вот он, Джинн, сидит в кувшине, проживая тысячелетие за один нескончаемый миг.
А значит, и Вахаб ибн Малик не кончился вместе со своей смертью.
Наутро, после того как шакалы досуха обглодали его кости, в лежащей далеко на Востоке стране, в городе под названием Чаньгань, родился мальчик. Родители назвали его Гао. С самого детства Гао был не обыкновенно умен. Он скоро обогнал своих учителей, и те заговорили о том, что, пожалуй, он чересчур уж умен: к тринадцати годам он написал несколько трактатов, в которых наиболее чтимые положения конфуцианства объявлялись ошибочными и бессмысленными. К двадцати Гао стал настоящим, отверженным, блестящим и озлобленным. Он вдруг сделался учеником какого-то травника и все свои способности посвятил поиску медицинской формулы бессмертия. В тридцать восемь лет он умер от несчастного случая, производя над собой один из научных опытов.
На следующий день после его смерти в семье двух счастливых супругов в плавучем и пышном византийском городе Венеция родился мальчик. Ему дали имя Томазо, и он так рано заинтересовался делами святой церкви и ее тайнами, что стало ясно: быть ему священником. Еще в молодости он принял сан, после чего с жаром погрузился в политику и даже сделался духовным наставником дожа. Всем было ясно, что Томазо не успокоится, пока не добьется папской тиары, но как-то вечером его застали в городских катакомбах, где он творил зловещие языческие обряды. Томазо был отлучен от церкви, обвинен в колдовстве, подвергся пыткам и заживо сгорел на костре.
