Кто-то бил Джинна по щекам. Он открыл глаза и увидел склонившегося над ним Конроя. С лысины того капала кровь.
Выходит, все случилось на самом доле. Безжалостная правда о том, что он когда-то сделал, обрушилась на него как удар. Джинн повернулся на бок и от боли сжался в комок, как и тысячу лет назад на запятнанном кровью полу своего дворца.
Где-то поблизости раздавался женский визг, кричал «Полиция!» и шумели пожарные помпы.
— Ахмад! — торопливо бормотал Конрой. — Приходи в себя, парень. Вставай.
Рядом с ними еще кто-то застонал. Колдун.
Джинн поднялся на ноги, пошатнулся и оперся на Конроя. С его одежды, тихо звеня, посыпались осколки стекла и присоединились к тем, что уже покрывали весь пол лавки. Рядом с витриной без движения лежал старик, засыпанный осколками и табаком. За шиворот Джинн рывком поднял его с пола.
— Освободи меня! — рявкнул он.
Голова старика бессильно мотнулась на тощей шее. Убить его сейчас было легче легкого: одно короткое движение, одна рука на морщинистом горле — достойная расплата за то, что он сделал с Фадвой!
Но неразрывно связывающая их нить никуда не денется, и завтра же в какой-нибудь далекой стране родится мальчик…
С криком отчаяния и досады Джинн разжал руку, и старик снова повалился на пол; голова его, мотнувшись, ударила о край витрины.
Конрой положил руку ему на плечо.
— Сейчас здесь будет полиция, — негромко сказал он. Если обращение Джинна с пожилым человеком и показалось ему странным, он этого никак не выдал.
Только теперь Джинн заметил выбитые окна и собирающуюся под ними толпу. Все проститутки с верхнего этажа в панике выскочили на улицу, в разной степени раздетости. Парни Конроя, выстроившись в ряд, защищали дверь от любопытных, желающих заглянуть внутрь.
— Полиция, — повторил Джинн. — Твоя лавка…
Он не сразу вспомнил, что этой ночью собирался ограбить Конроя.
— Обо мне не волнуйся, — торопливо сказал тот. — У меня с полицией давнее знакомство. А что этот твой приятель? Что с ним будем делать?
Джинн взглянул на распластавшегося на полу старика. «Огонь с огнем, душа с душой… до тех пор, покуда ты жив».
Теперь он знал, что ему делать.
— Этот человек — опасный убийца, — сказал он Конрою. — Он убил девушку, которую я когда-то знал. Ей было всего пятнадцать. — Он пошатнулся и схватился за край витрины. — Не хотелось бы, чтобы полиция обнаружила меня здесь. Я еще должен кое-что сделать. Чтобы все исправить.
Конрой задумчиво посмотрел на него, потом наклонился и ударил еще не пришедшего в себя старика по лицу:
— Ладно, полиция с ним разберется. А лично я тебя здесь не видел. Уходи. Через заднюю дверь.
До того момента, как раздался взрыв, Салех просто бродил по Бауэри и размышлял, сколько еще будет внушать себе, будто на самом деле просто гуляет, а не разыскивает Джинна. Он заглядывал в тысячу лиц, радостно улыбался всем и нисколько не огорчался, когда в ответ на него смотрели с недобрым подозрением; и все-таки ни разу он не заметил знакомого лица, светящегося, как будто на зажженную лампу надели абажур. Да и сможет ли он узнать это свечение теперь, когда его зрение вновь стало нормальным?
Он уже начинал волноваться, когда до него донесся звук взрыва, а мгновеньем позже он ощутил, будто что-то мягко толкнуло его в спину. Все вокруг ахнули и повернули голову, а потом закричали, когда на тротуар обрушилась волна битого стекла.
Вместе со встревоженной толпой Салех побежал вперед, стало ясно, что все произошло в маленькой табачной лавке. Он не мог разглядеть никого внутри, но догадаться было нетрудно. После всех событий этой ночи и дня вряд ли это было просто совпадением. Салех поднялся на цыпочки и поверх голов различил цепочку крепких парней, охраняющих вход в лавку. Из толпы раздавались крики: звали властей, полицию, то и дело слышались слова «бомба» и «анархисты». Споткнувшись, на него чуть не упала полуобнаженная женщина; он протянул руку, чтобы поддержать ее, и заработал чувствительный шлепок.
А вот и он! У задней двери, выходящей в переулок.
К своему удивлению, Салех обнаружил, что Джинн по-прежнему светится, хотя и не так сильно, как прежде. Значит, какая-то часть болезни еще не прошла, а может, и навсегда останется с ним, как отметина после оспы.
