Оказались толковыми и те, кто пас меня туда и обратно по дороге через пустынную площадь и на прямой широкой улице, где размещалось заведение "Склипек у кочек". Я не видел их. Но они присутствовали. И в пивной тоже. Я чувствовал. Сумку, оставленную в номере, тоже вроде не трогали. Именно вроде.
Высокая техника работы свидетельствовала, что колпак на меня опустили правительственные служащие. И вовремя. Наступало время заканчивать с туризмом. Утром предстояло действовать на чужой территории и без рекогносцировки.
Спал я с открытой балконной дверью. Это в феврале-то!. Хорошо жить в Европах...
Мне снился сон, давно не новый, совсем скучный, из стандартной серии, которую я называю "Про тропики"... Может, из-за того, что к утру похолодало, номер промерз, и между двумя перинами мне сделалось зябко, как случалось зимой в горах Северного Лаоса. Зябко и сыро в синей куртке поверх армейского зеленого свитера, из которого не выдерешь мелких клещей, неизвестно откуда взявшихся в кабине "Цессны О-1"...
Иногда на секунду-другую я закрываю глаза, чтобы не видеть клыкастые скалы, высовывающиеся справа и слева. Я сижу за спиной пилота, на втором сиденье, и слушаю в шлемофоне монотонный голос командира вертолета А-47. "Пердун", как их называют за медлительность, идет параллельным курсом над нами и сбоку так близко, что я вижу в пилотском фонаре ноги человека, который на плохом французском наставляет Юру Курнина.
Юра, пилот по найму, ослеплен осколками разбитого шлемофона. Его "тронуло" из пулемета "Гэтлинг", когда, снизившись, Курнин выпускал в него свой единственный "стручок" - допотопную ракетину.
Я слышу, как вертолетчик занудно, будто ничего не случилось, талдычит Юре: "На себя ручку, совсем чуть... Хорошо! Теперь прямо, держи прямо, парень, у тебя получается. Так и держи, я скажу, когда менять. Говорю тебе, получается... У тебя получается, парень. Говорю тебе, сядешь, точно сядешь... Не молчи, отвечай".
"Он не может, - говорю я. - У него и рот стеклом забит. Но он тебя слышит".
Шлемофон Юры подается вперед. Он мне кивает, паршивец...
Вертолетчик доволен: "Да вас двое, ребята! Ну, вытянете! У вас получится!"
Я - радист, мое дело обеспечивать связь или обозначить фосфорными ракетами наземные цели и передать штурмовикам сигнал "Бейте по дыму!" Передо мной второй штурвал, но я не штатный в самолетике. И вообще я попал в кресло за спиной Юры с намерением написать очерк про войну в нейтральной зоне и продать его за приличные деньги... Юра - старый "кригскамарад" по Легиону, с радистом ему легче, и он взял меня.
Я молюсь Николаю Угоднику. Его иконка прикреплена над лобовым стеклом кабины. Другой защиты - скажем, броневых листов - у курнинской "Цессны О-1" нет, баки не самозапечатываются при попадании, скорость мала и крылья на растяжках. И кто его знает, в каком теперь состоянии шасси, в просторечии "костыли", которые не убираются никогда. Посадки на них наемные летчики называют "соревнованием одноногих по пинкам в зад"...
Своим задом Юра чувствовал землю, как унитаз на своей вилле. Так скажет про посадку, которая удалась, пилот А-47 - после выписки из госпиталя Курнин два дня поил его на той самой вилле, располагавшейся в королевской столице Лаоса городе Луангпрабанге. Слава Богу, пластиковые осколки из-под век удалось вымыть. Шлемофон стоял на столе, и в сквозную дырку от пулеметной пули, прошедшей в миллиметре от его переносицы, Юра вставил карандаш...
Сели мы на проселок, из-за отсутствия тормозов съехали в канаву и, не веря удаче, не зная толком, как поступить, я подождал, пока обвиснут крылья, а уже потом вытащил Юру. Я закутал его голову поверх шлемофона курткой, чтобы пыль из-под садившегося "пердуна" не нанесло в раны. А-47 и увез Курнина в луангпрабангский госпиталь.
Я немедленно озяб в одном свитере на высоте восьмисот метров над уровнем моря и проснулся от холода, не досмотрев сна... В яви же набежавшие после посадки горцы мео, производители лучшего в мире опиума, полдня возбужденно галдели, заглядывая под хвостовое оперение "Цессны". Споры шли насчет пола прилетевшей птицы, и, если она самочка "пху сао", то несет ли яйца... Я немного понимал их язык.
Понимал я и язык, на котором переговаривались под балконом моего номера какие-то люди. Три этажа - не расстояние. Я услышал, как вчерашняя блондинка на повышенных тонах спросила:
- Гоша! Да Гошка же! Ты лампы-то хоть назад законтачил?
- Спокуха, киса, - откликнулся Гоша. - С огоньками нормалек. Жди к вечеру...
Я посмотрел на свои "Раймон Вэйл". В февральской Чехии светало раньше чем в Москве. Стрелки едва добрались до девяти утра. От места предстоящего контакта с Цтибором Бервидой или его человеком меня отделяли двадцать километров.
Блондиночка внизу, видимо, мыла стеклянные двери. В утренней тишине я слышал шарканье щетки, сопровождаемое машинальными повторами, будто заело патефон, одних и тех же напевных слов: "Ползи, пехота, через войны! Встречай, жена, встречай, конвой... Ползи, пехота, через войны..."
