От покойного отца я перенял навык додумывать любую мысль до конца. У меня хватает честности сказать себе: я страшусь этой мысли, она ворошит во мне худшие опасения, и я не желаю додумывать её до конца... Так что я вполне привык, планируя операцию, принимать в расчет, среди прочих обстоятельств, смерть или долгую тюрьму. Но дело в том, что умрешь или исчезнешь для себя, а для близких и зависящих продолжишь жить. В этом-то и заключается весь ужас смерти или заключения. Наверное, поэтому в театре, именуемом разведкой, звездами, я имею в виду известными людьми, становятся лишь авантюристы, аристократы и психопаты, которым наплевать на личную ответственность перед семьей. Для них смысл жизни в другом: сцена обмена на мосту между двумя границами или аккуратного усаживания на электрический стул... Какая прекрасная картина!
Серьезные артисты, а они всегда - незаметное большинство в разведывательной труппе, бесконечно занимаются деталями, чтобы слепить из них свой план и худо-бедно выстроить систему поддержки нападения и отхода. Я, наверное, из таких. Сочетание ученого и подлеца, которые вполне сотрудничают ради успеха...
План у меня был, а кое-какую систему поддержки, мне кажется, я нащупывал для себя и в этом Тунисе.
Пока я предавался таким размышлениям, поглядывая, как на телевизионном экране маленькие азиаты в сандалиях из автомобильных покрышек и с тяжелыми для них карабинами гонят оборванных пленных европейцев, зазвонил телефон на столике у окна.
- Это я, привет, капральчик! - пискнула вдова Юры Курнина, имя которой я все ещё не мог вспомнить. Звучало вроде "джакузи", а как точно - убейте, не помнил.
- Я тебя обнимаю, куколка! - сказал я. - Как живешь? Как Ганнибал?
- Ганнибал перекачал твое послание с автоответчика у нас дома на свой мобильный... И я его застукала за этим занятием в машине у салона, откуда вышла напомаженной и в новой прическе... Хочешь посмотреть?
- И потрогать тоже... Мужчина Ганнибал правильно делает, что подслушивает твои телефонные контакты, крошка! Итак?
- Итак, я передаю штуковину Ганнибалу...
- Привет, капральчик, - сказал Ганнибал. - Ужинаем в девять вечера, являйся в ресторан "Джерба" на Карфагенской улице. Найдешь?
Мне нравилось помнить экзотические места в разных городах.
- Всего два окна, пластиковый козырек и бордюр у трамвайной линии, через который на машине не переедешь. Возле станции "Барселона"... Так?
- Договорились, - сказал он. - Что еще?
- Еще человек христианского вероисповедания. Один. На вечернюю службу в православной церкви на авеню Мухаммеда Пятого, возле банка... Пусть придет и молится. После службы приметит араба, с которым на выходе будет разговаривать европеец. Мне нужно знать, куда пойдет и что будет делать до завтрашнего дня, вплоть до отъезда из Туниса в Сус, православный араб, с которым я переговорю... И на чем он уедет - на поезде или автомобиле. Если автомобиль...
- Сообщить тебе номер, - сказал Ганнибал. - Сейчас пятый час. Поздно... Если поработает женщина, католичка, согласен?
- Ты настоящий друг, - сказал я. - Назначь ей сам почасовую оплату. Я возмещу...
- Возместишь и с комиссионными для меня... И вот ещё что. Какой, ты говоришь, храм, православный? Есть два в городе. Греческий и русский. Так какой?
- Русский. На Мухаммеда Пятого.
- Записано... Будешь ещё говорить с Дзюдзюик?
Ну вот и напомнил имя вдовы и жены, подумал я и сказал:
- Поцелуи и поцелуи! Мне бежать нужно...
Я старался подражать британской школе в интерпретации Йозефа Главы. Кое-какой план и систему поддержки я родил.
Пора было и на молитву.
Опираясь на палку, я тихонько выскребся, иначе не скажешь, из гостиницы. Когда я сворачивал с улицы Шарля де Голля на просторный бульвар Хабиба Бургибы, начинало темнеть.
В сумерках, если напрячься, в столице любой бывшей французской колонии можно представить себя на бульваре другой такой же. Я любил Сайгон... Особенно под вечер, когда мы трое - отец, мама и я - шли на работу в гостиницу "Каравелла" по авеню Шарнэ, на которой волнами зажигались лампионы, а между камфорных и тамаринговых деревьев загустевали фиолетовые тени. На рассвете они истаивали во влажной духоте, бульвар казался загаженным, оборванцы, дремавшие на газонах, походили на кучи мусора. Харбинские балалаечники, прощаясь, один за другим исчезали в протухших переулках... Днем мы спали, и город я толком рассмотрел только пятнадцать лет спустя, болтаясь по улицам и бульварам, которые не узнавал. Новые дома, вместо французских - вьетнамские названия, и я в дурацкой форме, с карманами, полными странных денег - по цвету и форме гибридов пиастров и долларов.
