Старый Тунис я знал. Военные транспортники, возившие легионеров между Марселем и Алжиром, случалось, заходили в порт Бизерты. В марте шестьдесят четвертого мне даже удалось отстоять часть обедни на Родительскую субботу в храме святого Александра Невского. Строили его матросы-эмигранты, ухитрившиеся после Гражданской войны перегнать в Тунис корабли и подлодки Черноморского флота без расстрелянных до этого ими же офицеров. Последний церковный староста Иван Иловайский, ещё из "старых русских", умер, кажется, в восемьдесят пятом...
Не знаю, как выглядел старый аэропорт Туниса, но современный впечатлил меня архитектурой и объемами. Только не скоростью обслуживания. Усатый пограничник в генеральских эполетах минут сорок фильтровал у стойки ораву старшеклассниц из Америки, привезенных на практические занятия по истории на развалинах древнего Карфагена. Он поглядывал на пупки между короткими майками и джинсами и не торопился стучать штемпельной машинкой по паспортам.
Я использовал заминку для захода в медицинский пункт. Неизвестно, какие передряги ждали меня в гольф-клубе города Сус. Одни только сутки, проведенные в Праге, кончились двумя трупами... Из Чехии я ещё мог выбраться, как говорится, посуху. Из Туниса это вряд ли удастся. Разве что к туарегам на юг, в пустыню... Отметка о посещении при въезде в страну врача для осмотра случайной бытовой раны могла пригодиться.
Пока промывали рану и меняли повязку, медбрат за доллар бакшиша слетал к пограничникам и отметил паспорт.
На просторной площадке у выхода из аэропорта я потоптался минут пять, подставляя лицо солнцу. Пальто я перекинул через руку. Ласковый прохладный ветерок из пустыни шевелил чуб, отпущенный сто лет назад в Москве, чтобы впечатлять Наташу в Веллингтоне.
Сиюминутные заботы отпустили, я все чаще вспоминал о своих... И принял решение при первой возможности купить мобильный аппарат. Не опознанная таможенниками пачка в десять тысяч долларов в нагрудном кармане пиджака приятно льнула к сердцу.
Я знал, куда ехать, если, конечно, знакомая в прошлом гостиница была ещё жива.
Очкастый дед-таксист с недельной седой щетиной, выслушав адрес на моем французском, унюхал, уж не знаю почему, бывшего солдата пустыни.
- Тридцать пиастров, - сказал он про динары. - Без торговли?
- Без торговли, - ответил я. - Был под знаменами?
- Ну да, саперный вспомогательный... Отдохнуть или по делу?
- Еще не знаю. У тебя телефон есть? Я имею в виду не таксопарк...
- Есть. Меня зовут Слим. Машина моя. Я работаю самостоятельно.
Он протянул мне бумажный квадратик с номером.
- В другие города?
- Езжу, - сказал Слим. - Как тебя зовут?
На французском тунисцы, "бывшие" армейские, всегда на "ты".
- Базиль... Как теперь дороги?
Он вжал тормоз "Пежо 406", натянул и ручник, чтобы не влететь в борт другого такси, круто развернувшегося на шоссе почти перед нами. Машина отъезжала от полицейских патрульных. Таковы арабы: кто при начальстве, у того и преимущество проезда.
Я рассмеялся. Слим понял и рассмеялся тоже. Без всякого выражения на лице. Издал булькающий звук и показал коричневые беззубые десны.
- Нога болит или инвалидность? - спросил он.
- Болит...
- Сочувствую. Значит, прибавки к пенсии нет?
- А у самого?
Слим поднял левую руку и повертел в воздухе беспалой левой ладонью. Руль он держал, зажимая его между культей и большим пальцем.
- Отхлопнули дверью этой машины. Я ведь новую купил. Горячие ребята решили, что у меня много денег... Слегка пытали.
- Ну и как?
Слим показал коричневые десны. Улыбнулся. Я понял: обо всем не наговоришься.
Мы еле протиснулись между двумя рядами машин, бампер в бампер припаркованных вдоль "рю де Рюсси". Безымянная гостиница объявляла о себе вынесенной на штангах над тротуаром красной вывеской с французской надписью: "Отель на улице России". В сущности, помпезная вилла с балконами и арками, колониальной лепниной и балясинами, над которыми выше второго кирпичного этажа надстроены ещё два блочных со стандартными лоджиями. Марсельская архитектура, два века распространявшаяся по французским колониям. В Ханое родители несколько лет снимали комнату в такой вилле на авеню Бошан, переименованной теперь, конечно... Ставни-жалюзи, бронзовые ручки, вдвигавшие длинные запорные стержни в рамы, за которыми огромные фикусы сбрасывали жухлые жестяные листья на потрескавшийся цементный балкон... Мой детский мир. Если не считать холла гостиницы "Метрополь" и ресторана, где отец дирижировал джазом-бандом из харбинских балалаечников.
Скрипящая память, которая не вернет счастливые дни, а несчастья из неё не вытравить.
