Тут наконец вошел настоящий Гарри Фридман. Кое-кто поднялся и зааплодировал. Прочие уже притомились для таких жестов.
Фридман сел за стол, ему тотчас подали угощение. Пасту. Нам всем тоже разнесли пасту. Фридман принялся за еду и целиком ушел в это занятие. Сразу было видно, что поесть он не дурак. Фигура тому соответствовала. Оделся он в старый костюм и поношенные ботинки. У него была крупная голова, толстые щеки. Он запихивал пасту в рот огромными порциями. Глаза у него были тоже большие, печальные и глядели с подозрением. Увы, он жил не на облаке. На мятой белой рубашке не хватало одной пуговицы, и в прореху выглядывал голый живот. Фридман напоминал младенца, который вырвался из-под опеки, раздулся в размерах и почти превратился во взрослого мужчину. В нем чувствовалась притягательная сила, но беда вам, коли вы ей поддадитесь – вашей слабостью не преминут воспользоваться. Галстука он не повязал. С днем рождения, Гарри Фридман!
В зал вошла молодая женщина в полицейской форме. Она подошла прямо к Фридману.
Гарри Фридман перестал жевать и осклабился. Губы его лоснились от пасты.
Дама-полицейский сняла с себя форменку и блузку. Титьки у нее были выдающиеся. Она тряхнула ими перед носом у Фридмана и провопила:
– Вы арестованы!
Все захлопали. Не знаю почему.
Фридман сделал жест рукой, приглашая ее нагнуться к нему. Она повиновалась, и он что-то прошептал ей на ухо. Никто не расслышал его слов. Что он сказал?
– Пригласи меня к себе. Увидишь, как мы поладим.
– Что-то ты стала забывать старых друзей.
– Зайди ко мне в контору. Я устрою тебя в кино.
Дама-полицейский надела блузку, форменку и удалилась.
Народ потянулся к Фридману с приветствиями и поздравлениями. Он смотрел, никого не узнавая. Потом быстро покончил со жратвой и принялся пить. Выпить он тоже был не дурак. Мне это понравилось.
Он потихоньку расслабился и стал гулять между столиками, перебрасываясь словечком-другим с гостями.
– Боже, – сказала Сара, – погляди-ка!
– А что?
– У него макаронина прилипла к губам – и никто ему об этом не скажет!
– Вижу-вижу! – сказал Джон.
Гарри Фридман все ходил между народом и беседовал. И никто не заикался насчет макаронины.
Наконец он приблизился к нам, оказался через столик от нашего. Я поднялся с места и подошел к нему.
– Мистер Фридман, – начал я.
Он повернул ко мне монструозное лицо гигантского младенца.
– Да?
– Стойте-ка!
Я протянул руку, подцепил пальцами макаронину и отклеил от его рта.
– Вы так с ней и ходили. Извините, я не выдержал.
– Спасибо.
Я вернулся к нашему столику.
– Ну, и как он тебе? – спросил Джон.
– По-моему – прелесть.
– Я же говорил. В жизни ничего подобного не встречал, если не считать Лидо Мамина.
– Все равно ты поступил очень благородно – снял с него эту дурацкую лапшу. Ведь никто больше не осмелился!
– Я вообще ужасно благородный.
– Ой ли? И какие же благородные поступки за тобой числятся?
Наша бутылка опустела. Я подал знак официанту. Он насупился, но принес новую.
А я так и не смог вспомнить своего благородного поступка. Чтоб был недавний…
Начался предсъемочный период.
Все вроде шло гладко.
Потом позвонил Джон.
– Беда.
– Что стряслось?
– Фридман и Фишман…
– Что они выкинули?
– Пытаются выпихнуть моих продюсеров – Тима Радди и Лэнса Эдвардса.
– Радди я знаю, а кто такой Эдвардс – понятия не имею. В чем дело-то?
– Эти ребята давно со мной. Вложили деньги и время. А теперь Фридман и Фишман намерились дать им под зад коленкой. Давят на меня со всех сторон. Инвестиции срезают. У «Файерпауэр» дела пошли худо. Их акции поднимались до сорока пунктов, а сейчас их сбрасывают по четыре.
– Хреново.
– Они наседают: избавляйтесь, мол, от этих ребят, они нам ни к чему! «Но мне, – отвечаю, – нужны». «На кой черт?» – спрашивают. «Я с ними подписал контракт». «Да что такое контракт! – говорят. – Это бумажонка, которую взять да и выбросить!»
– Не слабо.
– Жмут и давят, давят и жмут… И будут жать, покуда все масло из меня не выжмут. Я уже согласился сократить съемочный период с тридцати четырех до тридцати двух дней. Бюджет скукоживается… Им не нравится мой звукооператор. Хотят взять подешевле. И главное, говорят, гони в шею своих продюсеров, они нам на фиг не нужны.
– Что думаешь делать?
– Не могу я выкинуть Тима и Лэнса. Мы вот с какого конца решили попробовать. Завтра я и Тим завтракаем с одним адвокатом. Его весь Голливуд знает. Одно упоминание его имени нагоняет страху. Он все может. А Тиму он кое-что задолжал. После завтрака мы заедем к Фридману и Фишману и адвоката этого прихватим. Хорошо бы и ты за компанию прошвырнулся, а? Сможешь?
– Конечно. Куда и когда?
Завтракали у «Муссо». Заняли большой стол в углу. Заказали и выпивку. К нам подтягивался народ перекинуться словечком с юридическим светилом. Правда, все просто дрожали перед ним от страха. Но светило вел себя крайне великодушно. На нем был очень дорогой костюм.
Адвокат, Лэнс и Джон разработали стратегию отношений с Фридманом и Фишманом. Я в это дело не вникал. Командовал юрист: ты скажешь то, а ты – се. Этого не говори, я сам скажу. И все в таком духе.
