— Люди все время меняются, начиная с рождения. Просто она никак не могла выбрать для себя какую-то одну жизнь — а может, не хотела. Поэтому вновь и вновь оказывалась перед зеркалом… Стирала помаду и рисовала себе другие губы. Смывала одни брови и рисовала другие, еще более красивые. Увеличивала глаза. Поднимала границу волос. Надвигала шляпу, как абажур, а потом, наоборот, — снимала. Или раздевалась совсем, догола.
— Вот отсюда, пожалуйста, поподробнее… — улыбнулся Генри.
— Не смешно, — сказал я.
— А что — хорошее занятие, — продолжал Генри, — малевать надписи на зеркалах — и смотреть, как ты изменилась.
— Не каждый же день. Раз в год, может, раз в два года. Сделать себе губки бантиком — на полгода или хотя бы на лето — и любоваться, чувствуя себя другим человеком. Ну что, Генри?
— Констанция… — сами собой произнесли губы Генри. — Это точно… — прошептал он. — Она ведь каждый раз пахла по-разному… — Машинально трогая зеркала, Генри дошел до самого последнего — и оказался возле открытого люка. — Я уже рядом, да?
— Остался один шаг, Генри.
Мы заглянули в круглую дыру, зияющую в цементном полу. Оттуда доносился шум ветра, долетавшего сюда из долины Сан-Фернандо, или из Глендейла, а может — с самого Рокавейского полуострова[487]. Вода внизу почти высохла, там не было даже по щиколотку.
— Тупик, мертвая зона, — сказал Генри. — Наверху пусто, внизу пусто. Все ниточки ускользнули. Но вот куда?
Словно в ответ, из темной дыры в холодном полу донесся нечеловеческий крик. Мы прямо подпрыгнули на месте.
— О господи! — вскричал Фриц.
— Боже! — заорал я.
— Силы небесные! — сказал Генри. — Надеюсь, это не Молли, Долли, Холли?
Я шепотом повторил это за ним, как будто читал молитву.
Фриц зыркнул на меня и выругался.
Крик повторился, уже дальше, вниз по течению. У меня к глазам подступили слезы. В одно мгновение я подскочил к люку и свесился через край. Фриц схватил меня за локоть.
— Ты слышал? — крикнул я.
— Ничего я не слышал!
— Кто-то кричал!
— Да это просто вода шумит.
— Фриц!
— Только не говори, что я тебе вру.
— Но, Фриц!
— Нет, ты говоришь «Фриц!» так, как будто я тебе вру. А я не вру. Но ты же ведь не имеешь в мыслях затащить меня в эту дыру? Скажи, ты, сучий потрох, — ведь нет?
— Тогда я пойду один!
— Эх, была бы здесь твоя жена, она бы тебе еще и ускорение придала, dummkopf!
Я заглянул в люк. Где-то вдалеке снова прозвучал крик. Фриц выругался.
— Ты пойдешь со мной, — сказал я.
— Не-не-не-не…
— Что — боишься?
— Я — боюсь? — Фриц вынул из глаза монокуляр. Судя по всему, этот прибор служил еще и затычкой, которая удерживала кровь под кожей, потому что лицо его моментально побелело прямо через загар. Глаза увлажнились. — Я — боюсь? То есть ты хочешь сказать — Фриц Вонг испугался какой-то вонючей пещеры?
— К сожалению, — подтвердил я.
— Знаешь что, оставь-ка свои сожаления при себе. Величайший в истории кинематографа режиссер студии «UFA» в них не нуждается.
Он вставил на место свой огнедышащий монокуляр.
— В общем, так, — продолжал он. — Сейчас я найду телефон и позвоню Крамли — и пусть он сам вытаскивает тебя из этой черной дыры. Трудный подросток, мать твою!
— Я тебе не подросток.
— А кто же ты? Ах, ну да, как же я забыл, — олимпийский чемпион по нырянию в бассейн без воды! Давай-давай, лезь туда, ломай себе шею, захлебывайся в дерьме!
— Скажи Крамли — пусть едет к водостоку и двигается мне навстречу со стороны моря. На полдороге встретимся. Если увидит Констанцию — пусть хватает. Если меня — тем более.
Фриц сощурил один глаз, как будто вторым собирался открыть по мне огонь прямо через монокуляр.
— Небольшой совет от обладателя премии «Оскар». Не желаешь?
— Что еще?
— Падай быстро. Упадешь — не останавливайся. Беги, тогда тебя не схватят — кто бы там ни прятался. Увидишь ее — скажи, пусть бежит следом. Всосал?
— Всосал!
— В общем — или сдохнешь, как собака, или… — Он осклабился. — Станешь крутым отморозком, который прошел сквозь ад…
— Встречаемся на берегу?
— Я там не буду!
— Будешь!
Фриц направился к выходу, где уже стоял Генри.
— Хочешь пойти с этим полудурком? — прорычал он.
— Нет.
— Что, темноты боишься?
— Да я сам чернее любой темноты! — сказал Генри.
И они ушли.
А я, изрыгая немецкие ругательства, стал спускаться вниз — туда, где меня ждало туманное будущее и остатки ночного дождя.
Сразу, без перехода, я очутился в Мехико 1945 года. Или в Риме 1950-го.
Катакомбы.
В темноте так всегда бывает — мерещится черт знает что. Мумии, которых вышвырнули из могил за то, что они не оплатили кладбищенскую ренту. Или груды костей и черепов, про которые с каждым шагом думаешь, что, вот, сейчас зацепишь ногой — и они с грохотом повалятся во все стороны…
Тьма.
Я зажат между двумя слоями вечности, в сумраке, пролегающем под Мехико и Ватиканом.
И здесь — только тьма.
В последний раз я оглянулся на лестницу, ведущую в безопасный мир, где я оставил слепого Генри и злобного Фрица. Но они уже ушли наверх, к свету. К фасаду Граумана с его давно и безнадежно протекающей крышей.
