Изящество, обаяние, краски, блеск, разнообразие, даже костюмы покинули нью-йоркские театры до начала этого погрома, учиненного критиками. Власть захватили однообразие и грязь. Пот стал признаком таланта. Или его заменой. Этот культ упрощенчества возник и стал всемогущим. Актеры и актрисы, действительно обладавшие обаянием, вкусом, дикцией, были изгнаны из американского театра и стали бездомными беженцами, странствующими с котомками за спиной. На протяжении нескольких последующих лет если и встречался на американской сцене талантливый американский актер, он оказывался импортированным из Англии.
Дейзи Доннелл, как и другие американцы с мозгами, промытыми критиками, знала, что Нью-Йорк — Мекка подлинной актерской игры. И что в священном городе есть только один истинный храм. Любой настоящий поклонник театра должен посетить эту святыню, называвшуюся Студией, и получить там наставления.
Дейзи не могла придумать более эффективного рекламного трюка. Внезапное появление актрисы в Нью-Йорке удвоило внимание к ней всего мира, которое и так было сфокусировано на Дейзи после ее бегства из Голливуда. Прибытие Дейзи в «дом истинной игры» стало новостью номер один.
Студия обрела дополнительную известность. В первые дни Дейзи держалась тихо. Она лишь наблюдала за происходящим, воспринимала как привилегию право слушать «апостола» истинной игры, анализировавшего попытки актеров импровизировать, во время которых они выплескивали наружу собственные неврозы.
Речь «апостола» была особой, специфичной смесью из психоаналитического и актерского жаргонов. Терминология обладала загадочностью и действовала на слушателей так же одурманивающе, как латынь — на католиков, а иврит — на евреев, не знающих своих исконных языков.
Сначала Дейзи испытала растерянность, страх, точно путешественник, оказавшийся в чужой стране. Но она проявила упорство; актриса делала вид, будто принимает разглагольствования оракула. С ее лица не сходило сосредоточенное выражение, изображать которое она научилась во время съемок серьезных крупных планов. Иногда Дейзи делала записи в маленьком черном блокноте с обложкой из настоящей крокодиловой кожи.
Однако большинство газетчиков и критиков продолжали относиться к ее присутствию в Нью-Йорке и в Студии как к трюку или даже как к дурной шутке.
Шутка быстро исчерпала бы себя, если бы «апостол», руководствуясь собственными соображениями, не уговорил Дейзи подготовить и представить в Студии одну сценку. После многочисленных изнурительных репетиций с молодым актером, заставивших Дейзи потерять восемь фунтов, она почувствовала, что наконец готова продемонстрировать результат своей работы.
В тот день на деревянных некрашеных скамейках Студии не осталось ни одного свободного места. Минут сорок казалось, что прослушивание вовсе не состоится. Наконец после долгих уговоров и убеждений Дейзи сказала, что она готова. Бледная, более худая, чем обычно, с аскетическим лицом, белизну которого подчеркивали черные слаксы и майка, Дейзи вышла на сцену.
У нее был такой вид, будто она вот-вот упадет в обморок. Однако ее страх и напряжение подчеркивали важность момента, создавали атмосферу. Заговорив, она пошла вперед. За несколькими фразами диалога следовали долгие, пугающие мгновения тишины. Молодой партнер Дейзи, потрясенный отличием ее игры от игры на репетициях, постоянно находился в напряжении, ловил каждое ее слово.
Страх Дейзи сообщал сцене привкус неуверенности, которая вызывала жалость, сочувствие даже у начинающих актрис, ненавидевших Дейзи, завидовавших ей, — она получила шанс, о котором те только мечтали. Когда Дейзи закончила, все начинающие актеры и актрисы испытали чувство удовлетворения — они убедились в своем значительном превосходстве над «великой» голливудской звездой. Уже одно это породило сдержанные аплодисменты.
Взволнованная Дейзи с болезненным комком в животе убежала со сцены. Только через полчаса ее уговорили выйти из женского туалета и выслушать оценку ее интерпретации.
«Апостол» успокоил Дейзи первым произнесенным им словом: «Очаровательно!» Затем он продолжил: «За все годы, проведенные мной в театре, я никогда не видел такого напряжения, такой интерпретации страха. Вы заметили неровный ритм сцены? Слова словно сами вырывались из души, а не были придуманы холодным, расчетливым О'Нилом. Эта интерпретация отражает муки автора и упреки, которыми он изводил себя.
Думаю, мы стали свидетелями не просто игры, а излияния искренних чувств. Подлинного реализма в лучшем смысле этого слова. Правды. Да, правды. Мы буквально ощутили, пережили ее. Это была едва ли не лучшая игра, которую я когда-либо наблюдал».
Он пожал руку Дейзи, поцеловал ее бледную щеку.
Случилось так, что слабость обернулась силой, страх — чувством, неуверенность — ритмом; ужас породил правду.
В тот же день слух распространился по Сорок Четвертой и Сорок Пятой улицам, по переулку Шуберта, по «Сарди» и «Дауни». «Апостол'' сказал свое слово. Он высоко оценил игру Дейзи.
