«Ну пойми же ты, Ларт! Пойми! Я не предал тебя! Никогда не предавал! Трехногий ты ящер, не глупи!» – кричал Рехи, сгорая от стыда и негодования. И вот Ларт улыбнулся самым краем губ – он разгадал опасную уловку. Или с самого начала подыгрывал? Рехи обрадовался – напрасно, мимолетно: Ларта уже подвели к эшафоту.
– Нарушая традиции нашего славного священного культа имени бога нашего Двенадцатого, мы предадим публичной смерти это мерзкое отродье, плод противоестественного соития человека и полукровки. Пусть это послужит для вас, о подданные, назидательным примером! – зачитал приговор Саат.
«Он запрещает полукровкам и людям заводить детей! Точно, ведь так его разоблачат. Умно, конечно, умно, – заметил Рехи, но тут же размышления смела новая волна бессильной паники. – Проклятье, что же делать? Что мне делать?!»
Он ерзал в ловушке, точно ящер, загнанный в тупик узкого ущелья. Безликий палач – один из обращенных – безошибочно занес острый топор, когда Ларта кинули головой на растрескавшийся камень плахи. Осталась с прошлых времен, когда короли на потеху такой же толпе губили неверных. И порою за дело: за бесчинства или преступления, которые совершались ради гордыни. Ларт оказался в числе вторых, но для Рехи он навечно стал единственным. Здесь и сейчас слились тысячи вселенных в лихой бессмертной улыбке в четыре клыка.
Ларт сразу все понял, он лишь подыгрывал до последнего своему пустынному глупцу, который все не мог найти линии. Да где же они? Где Сумеречный? Где все?
Вокруг только кокон черных сплетался вокруг Саата мятым пергаментом с кровавыми знаками. Рехи вновь остался один на один с огромной стихией, и воля верховного жреца, воплощенная в воле толпы, оказалась страшнее урагана. Все слилось, как в начале времен. Мир живых и мир линий. И улыбка Ларта, казалось, не замечающего последнего приказа палачу.
Почему встреча случилась только теперь? Надежда на грани потери открывала врата вечности, застрявшей в секунде. Рехи гнался сквозь миры, чтобы сделать хоть шаг к плахе, сбить колпак с палача и стряхнуть с себя путы черных линий, которые тянулись щупальцами от Саата. Напрасно. Тело не двигалось, никто не приходил на помощь. Почему же всегда должно быть так трудно? Так невыносимо тяжело?
Возможно, глупый пустынный эльф на самом деле ничего не умел. Вновь в душу заползло трусливое сознание бесполезности, вновь навесило гири на запястья и лодыжки. Червь сомнений ввинтился в рассудок, мутя его тревожным осмыслением вещей: Саат позволил выбраться из кокона в комнате мертвых, чтобы в тронном зале показать Ларта.
Линии больше не появлялись. Прояснившийся взор таял в отрешенной сонливости за гранью ужаса. Рехи всех терял, всегда. Возможно, его судьба – это сплошные потери, как у лилового собрата триста лет назад. Но здесь был Ларт!
«Пусть над хаосом лиц плывет моя вера в тебя», – пронзило сознание тонким отзвуком далекое эхо. Оно отразилось прикосновением свежего ветра и запечатлелось отблеском в прозрачно-синих глазах. Ларт все еще улыбался, а палач уже был готов, острый полумесяц топора закрывал полнеба, занесенный отточенным лезвием, как рок, как рука самой вечности.
– Нет!
Голос отделился ото рта, душа выпрыгнула из тела перекрученной болью всех линий. «Нет» – усилие воли, не слово. «Нет» – преграда и щит от пустоты раскроенного на осколки мира. «Нет» – в двух парах глаз, отраженных друг в друге. Не здесь, не сейчас. Смерть, палач, чудовища – все пустое и несуществующее. Убежденность в бессилии – глупость, когда отрывается от земли единым рывком окрыленное тело. Белые линии бросились ярким снопом незримых искр.
Палач улетел с помоста. Ларт вскочил с плахи, сбрасывая кандалы, как хлипкие водоросли. Саат зашипел, застрекотал жвалами. А толпа возопила на разные голоса.
– Ложный Страж!
– Чудо!
– Чудо? Король полукровок не понес наказание!
– Ложный Страж!
– Чудо!
Где-то нашептывали шпионы Саата, где-то люди верили тому, что творилось пред ними. У толпы нет имен и нет лиц. Только разверстый рот, только шамкающая проклятая пасть. Но здесь в общем гомоне отдельные голоса находили свой звук и пронзали завесу лжи. Голод зрелища сменялся голодом прозренья.
Рехи увереннее схватился за белые линии, но Саат развернулся, обрушиваясь черной тучей, будто одной из тех, что носились тяжелым саваном по небу.
– Берегись! – закричал Ларт и привычным движением ловко кинул отнятый у палача топор.
Саат уклонился, зашипел и направил путы черных линий. Ларт немедленно напал на подоспевшего стражника. Выбил у того меч и неистово разрубил несколько незримых веревок, опираясь на чутье воина.
– Рехи, лови! – крикнул он, подбирая второй меч у врага, невзначай зашибленного Саатом.
– Жрец, за что? – прохрипел стражник.
И вновь Ларт и Рехи встали спина к спине, как в битве в ущелье, когда судьба выковала из них единый обоюдоострый клинок.
– Ларт, против него бесполезно оружие! – прохрипел Рехи. Вокруг расстилалось бушующее море. Толпа неистовствовала и стенала, то ли жаждала новой потехи, то ли испугалась пошатнувшейся власти культа.
