– Мор и холод сменились великой сушью. Видения мне больше не являлись. Шел двадцать первый год войны жреца с богом. В то лето жрец нашел своего незаконного сына Вкитора и вручил ему правление разрушенной крепостью – Бастионом. В насмешку. Как единственному потомку ненавистного ему короля, сгубившего принцессу Мирру. Молва доносит слова коронации: «Правь теперь тем, что так хотел получить твой король. Правь пустотой», – повествовал летописец, хотя рассказ его напоминал скорее отрывочные записки сумасшедшего. Рехи все больше терялся в догадках, кто же ему рассказывает. Он будто бы знал ответ, но не решался поверить.
– Великая сушь постигла все королевства. Не осталось больше господ и крестьян, потому что сама земля больше не плодоносила. Солнце не заходило даже ночью, пока не выжгло все вокруг. Говорили, что это сделал не жрец, а сам Двенадцатый, потому что страдания людей были слишком велики.
«Это как же? Двенадцатый убить всех хотел, чтобы не мучились? – поражался Рехи и внезапно узнал голос летописца: – Да это же мой старый адмирал!»
Картина вновь прояснилась, хотя черные линии поминутно стремились скрыть ее, точно отгоняли, запрещая докопаться до истины. Теперь уже Рехи не желал уступать. Он напрягал зрение и слух, больше не чувствуя дыхания Лойэ. В мире живых оставалось его тело, но не дух. Он приближался к разгадке великих тайн и знал, что только это подарит ему истинный покой. Лишь бы не смертельный покой…
Черные линии отступили, и он увидел перед собой желтый песок, еще не смешанный с пеплом, но раскаленный и мертвый. Среди дюн раскинулись палатки кочевников, сделанные из знакомых натянутых шкур. С тех пор три сотни лет их быт не менялся. Рехи невольно искал знакомые лица, но узнал лишь старого адмирала и еще двоих сутулых старцев – первых последователей эльфа-отшельника. Здесь их пока уважали, пока считали опорой и светочами. Но дух дикости уже окутывал стойбище. Начало и конец бесконечного пути встречались в тяжком сне.
– Не осталось в нашем мире ни птиц, ни зверей. И те, кто были ими, обращены ныне в чудовищ страшных, ящеров пустынных. Вещи забывают свое назначение среди запутанных линий, – вырезал на потрескавшейся дощечке старик-эльф. Двадцать лет скитаний исковеркали его, покрыли морщинами и шрамами, сделав похожим на иссушенное древо. Он сидел в палатке, устало глядя бесцветными глазами на застывшее в зените солнце.
– Великое горе постигло меня. Двадцать лет назад мы ушли нищими, чтобы воспрянуть духом и противостоять земным горестям. Но что сейчас? Наши возлюбленные дети и внуки уподобились зверям. Нет, сделались хуже зверей – поедают тех, кто попадается на пути. И не всегда ящеров, – вырезал на дощечке адмирал, проговаривая вслух. Его окликали молодые и ретивые воины:
– Эй, старик, хватит бормотать. Нам надо выдвигаться на охоту!
В них Рехи с сожалением узнавал себя. В этих порывистых звериных движениях, в голодном блеске запавших глаз. Вот они, дети вечного голода, пустынные эльфы, прилаживавшие наконечники к копьям. Но они еще не пили кровь, еще не блестели в ухмылявшихся ртах острые клыки.
– Кто-то идет, – встрепенулся дозорный. Адмирал сощурил гноящиеся глаза. По мере приближения серой тени лицо старика вытягивалось, превращаясь в застывшую маску ужаса. Некто в бесцветном балахоне мерил широкими шагами раскаленный песок. Его будто не терзало отравленное солнце: шел он прямо и уверенно, но силуэт колебался, как мираж.
– Съедим его? – предложил один из эльфов.
– Точно. Мясо – это мясо. Любое мясо годится, лишь бы утоляло голод, – согласился второй, натягивая тетиву лука.
– Стойте! Стойте! – кинулся вперед старый адмирал, беспокойно размахивая руками.
Рехи проникался его трепетом, он уже догадывался, кто незваным гостем пришел из-за барханов. Странник остановился, опуская пониже капюшон. Скрывал ли он лицо от солнца или не желал являть миру свой истинный облик? Вокруг него – и это увидел только Рехи – колыхался мутный шлейф, напоминавший корону из сломанных обугленных ветвей. Так выглядели мертвые линии ненависти. Именно они искажали очертания, в них меркло сияние светила. От них исходил запах мертвечины, душивший на невыносимой жаре.
– Кто такой? – небрежно спросили караульные у края лагеря и немедленно потянулись к мечам.
– Тот, кто рушит ваш мир, – глухо раздалось из-под капюшона.
Рехи хотел бы предостеречь собратьев, но черные линии оплели его так же плотно, как в темнице Саата. Призрак застревал в воздухе, цепляясь за режущий глаза песок. Сон напоминал бесконечный кошмар, Рехи задыхался. Все желало вытеснить его обратно в мир живых, но он упрямо оставался, потому что именно теперь достиг точки, где сходились прошлое и настоящее. Именно теперь лиловый жрец повстречал старого адмирала, затерянного в пустыне с беглыми эльфами-отшельниками, потомки которых превратились в разбойников. Всех исковеркал голод отчаяния. И предавший долг Страж Мира стал его зловонным средоточием.
