– Душа, – признался ей и самому себе Рехи. В него верили, в него слишком сильно верили, а он ничего не желал делать. Нет большего осуждения, чем безграничное доверие. На угрозы можно оскалить клыки, а против доверия не найти оружия. Кроме предательства. Рехи чувствовал, что каждый миг предает не только себя, но и Лойэ с Наттом, и весь мир.
«Митрий просто хотел, чтобы я открыл свой разум. Я просто ключ. Покажу им ответ к этой загадке – и все закончится. Правда же?» – подбадривал себя Рехи.
В тот вечер он устроился на шкуре рядом с Лойэ, уютно обняв любимую. И ничто не предвещало, что именно теперь ему суждено было вновь провалиться в прошлое. В свой последний сон-видение. Напротив – в душе разливался мягкий покой. Возможно, голод доверия достиг наивысшей точки, уничтожив труса внутри него. Возможно, Рехи вспомнил, что всегда и везде шел до конца. Он закрыл глаза и с готовностью окунулся в омут, исходя из себя, дробясь песчинками забытых времен. Значит, так нужно. Без цели с ним еще никогда ничего не творилось.
Все чувства обострились, точно его положили на раскаленную сковороду. Рехи не обрел легкость призрака, не устремился безмолвным свидетелем. Нет, он путался в черных веревках, задыхаясь в их ледяной духоте. Сначала окутала невыносимая темнота, мрак шептался и словно желал исторгнуть из себя, выбросить. Но Рехи плыл вперед, раздвигая неверными руками тугие сплетения, которые все не являли истинную картину.
– Покажись! – не своим голосом громогласно потребовал он. Через него призывали Сумеречный и Митрий. Может быть, после этого сна несчастного Стража оставили бы в покое, если его считали всего лишь ключом. Они искали первопричину Падения. Достаточно узнать ответ, а потом – свобода, отдых.
Поддерживая себя слабой надеждой, Рехи двигался вперед, хотя больше всего желал проснуться, вернуться в мир живых и никогда больше не видеть мир перепутанных изломанных линий. Он смутно ощущал теплые прикосновения Лойэ, ее размеренное дыхание согревало левую щеку. Но все было по ту сторону недостижимого пробуждения, и Рехи оставалось лишь глубже нырять в бездонный колодец чужой памяти.
Вскоре тьма рассеялась. Он неожиданно услышал монотонный голос, который напевно повествовал легенду:
– Шел третий год войны жреца с богом. Бывший служитель Двенадцатого не знал пощады. Он хватал линии и перекручивал по своей прихоти, превращая в смертельное оружие. Двенадцатый свивал белые линии, отвечая тем же. И на тонком полотне линий мира образовывались все новые и новые прорехи. Люди же вторили безумию бессмертных, начиная войны. Уцелевшие короли сами не ведали, ради чего ведут армии на смерть. Великое затмение постигло мир, но закрыло не дневное светило, а разум людской.
Некто записывал на пергамент историю их мира. Голос летописца казался смутно знакомым, будто Рехи слышал его много раз.
– Четыре года назад меня вновь посетили неправедные видения от Тринадцатого. Поведал он мне о линиях, посулил еще большие горести миру. Предреченное Проклятым сбывается. Шел седьмой год сражения жреца с его богом. И в хаосе беспричинных войн их поединок успели позабыть, – продолжал скорбный рассказчик. – К началу седьмой зимы войны закончились поражением королей. Власти больше не существовало. Обескровленный народ думал, как жить дальше, пытаясь собрать скудный урожай с разоренных полей. Прорехи линий загнивали, словно старые раны. В середине лета седьмого на пашни выпал снег, а затем пришла саранча, которая пожрала луга и леса. Ее принес ураган, разрушивший немало хижин и дворцов.
Рехи с грустью вслушивался, представляя безрадостные картины. На руинах старого мира они все и жили. Войны и ураганы рушили дворцы, стирали фрески, как лица безвестно сгинувших в водовороте смертей.
– Спутанные линии не знали различий между богатыми и бедными. Осенью и зимой те и другие одинаково страдали от голода, одинаково косила их начавшаяся эпидемия.
Рехи уже не внимал голосу, а видел отдельными картинами города, искромсанные мором. Огромные бубоны, налитые коричневым гноем, одинаково покрывали крестьян и господ, которые еще недавно помышляли о новом переделе мира. Больше никто не затевал походов. Власть обесценивалась с каждым неурожаем.
– В восьмую зиму войны с богом единственным королем стал великий голод. Когда случился падеж скота, многие люди отведали мяса своих собратьев.
Рехи смотрел историю Падения, внимая рассказу безмолвного летописца – ни слова об эльфах, которые бы вкусили кровь. Значит, не тогда их настигло проклятье. Значит, не в ту пору пронзили их линии ненависти. Почему именно его несчастное племя эльфов? Рехи что-то упускал, а печальный свидетель разрушений не все знал. Но неизменно записывал, надеясь передать потомкам скорбные знания о войнах и разрушениях, чтобы не допустить нового затмения в умах. Да если бы слова прошлого берегли настоящее… Затмение разума – верное слово нашел загадочный рассказчик.
