Вечером Санара и Ларт вернулись со свежей кровью свиней и мясом ящеров. Лойэ и Рехи одновременно поднесли к губам дымящиеся кубки, хотя оба не ощущали голода. Вкус крови не пьянил и не дарил наслаждения. Остался только голод внутренней пустоты. Голод утраты и отчаяния. А его не залить теплым питьем. Ничем не утешить.
Ларт и Санара почти тоже не ели, только Инде где-то в углу молча жевала кусок жареной свинины с грибами, рассеяно перекатывая меховые мячи Натта. А когда доела, сгребла все его игрушки и обняла, как еще недавно обнимала названого братика.
Рехи отвел глаза, чтобы не смотреть и не видеть. Невыносимость такого существования давила все больше с каждой минутой. Вот они сидели вчетвером за столом-сундуком. Но зачем? С какой целью собрались? Они остались в опустевшем мире, отделенные друг от друга трагедией. Четверо расколотых, изуродованных потерями, как сухие деревья с обрубленными ветками. И они-то пытались спасти мир? Бесполезно. И не для кого.
– Спать. Все спят. Все – спят, – сухим приказом отчеканила Лойэ и, прямая, как меч, встала из-за стола. Сухость и жесткость ее голоса поразила. Но Рехи предчувствовал скорый срыв.
В ту ночь, кажется, никто не спал. Рехи ворочался, мечась в тесноте видений. Он то подскакивал в ожидании атаки ящера, то снова хватался за линии. Вот же они! Вот они! Он четко помнил, как вцепился в белый контур, который оплетал Натта и Лойэ, и потянул на себя, когда заметил опасность. Почему не получилось? Почему?
– Ну, поговори с ней, пожалуйста! Она простит тебя, я уверена! – твердила Санара через три дня. Три дня бесполезной рутинной работы. Рехи без страха опять вошел к ящерам, опять чистил их чешую. Потом вместе с Лартом они раздували меха кузницы. Но вся работа протекала, как в тяжелом забытьи древнего механизма.
– Поговори, Рехи. Она уже три дня на втором ярусе сидит, ни с кем не говорит, – сокрушался Ларт, с некоторых пор во всем поддерживавший Санару. Им, земным и понятным, оказалось легче. А сколько неземной боли когда-то излилось из души Ларта, сколько черных страданий вытерпела она!
Теперь призраки мучили не его, не его сыновей поедали ящеры, не он попал в немилость к Разрушителю Миров. И Рехи с новой волной отвращения к себе отметил гадливую зависть к «нормальным» и «обычным». Еще бы хоть целый век раздувать меха и чистить ящеров. Еще бы хоть целый век жить в Надежде. Но последний город пожирало отчаяние.
– Ладно, ладно, – отозвался Рехи. Ему и самому хотелось поговорить с Лойэ, но он боялся. Проклятый ничтожный трус! Он боялся ее законного осуждения. Только она неведомым образом знала правду, остальные уговаривали не корить себя. Каждый встречный наперебой соболезновал потере, объяснял все несчастным случаем.
Случай?! Либо месть Разрушителя, либо ошибка Стража. Но никак не случай! И знание это каждый миг разрывало Рехи изнутри. Он больше не находил поддержки в обществе Ларта, он больше не верил ни себе, ни бессмертным подлецам, затеявшим все это. Бессловесным скрежетом зубов Рехи слал проклятья в небо. И не видел больше линий. Хоть бы все почернели! Раз никому не нужны, раз даже белые предают и не спасают в нужный момент.
– Как ты? – поминутно интересовался Ларт в эти страшные три дня.
– Нормально, – врал Рехи и брел, куда вели, пошатываясь и загребая ногами пыль, как пьяный.
– Ты готов поговорить с ней?
Они не называли Лойэ по имени. С момента гибели Натта Лойэ превратилась в загадочное «она». Она – затворница, скорбящая мать.
Рехи не мог долго сидеть в неподвижности, как Лойэ, потому сам увязался за Лартом. «Никому из нас не дозволено даже оплакать близких на нормальных похоронах», – сокрушался он каждый миг, не замечая, что делает, не обращая внимания на самого себя. Долг Стража остался далеким отзвуком неверной игры. Все это выглядело нереальным и смешным. А вот смерть Натта с каждым днем все крепче вплавлялась в сознание.
Лойэ утром выбросила все вещи сына, сложив в один мешок. Санара говорила, что так легче. Уж она-то знала, ведь когда-то потеряла всю семью. Рехи тайно оставил вырезанного ящера и временами вертел поделку в руках, точно вновь и вновь напоминал себе о произошедшем. Хотел еще сильнее сокрушить себя.
– Готов. Готов говорить.
Башня без колокола светилась на фоне чернеющего небосвода не теплым родным домом, а обителью теней отнятого счастья. И осыпавшиеся лица на фресках семарглов напоминали гримасы плакальщиков. Они вечно оплакивали свой утраченный Бенаам и другие миры. Но обида на Митрия за его очередное бездействие затмевала ростки понимания.
Возможно, Сумеречный и Митрий сражались у Цитадели в тот момент, возможно, их оплели капканы линий. Все возможно. Но Рехи уверил себя в том, что они просто не пришли, подвергнув его очередному бесцельному испытанию.
Ярче обычного разгорался день ото дня свет алых сумерек, обещая погрести Надежду под пеплом новых разломов. Пустошь горела. Возможно, им всем было суждено скоро отправиться вслед за Наттом. И уже совсем не страшно. Значит, сын ушел первым вестником. Значит, их мир не заслуживал спасения.
