Рехи закрыл лицо руками, стремясь выцарапать глаза, чтобы не видеть, не представлять того, что теперь осталось от их сына. Где-то Ларт отсек голову ящера. Вместе с пастью, в которой пропал Натт – вот Рехи и сказал себе. Вот и представил.
И вновь схватился за глаза, позабыв, что весь ужас скопился гноем мыслей в голове. Воочию не видел, но почувствовал, представил. Пронзила боль. Сильнее, чем своя: за себя так не сгорает сердце. Сын. Обретенный, утраченный, вновь обретенный. Чтобы вновь потерять… Ничтожество-Страж, допустивший все это, разрывал ногтями лицо, чтоб не видеть, не слышать, не чувствовать – и напрасно. Тусклому праху никогда не подняться до солнца. Он отдал светило тучам.
– Страж… Месть! Я помню этот голос! Это месть! Это все лиловый… это все Разрушитель Миров, – бредил Рехи, застыв напротив Лойэ. Оба окаменели. Соляные столбы на дне ушедшего моря, ошибки Вселенной, лишенные навек мира и спокойствия.
Где-то разливалась кровь ящера, Ларт успел, но все опоздали на долю секунды. Ее всегда недостаточно, чтобы предотвратить катастрофу. Лиловому жрецу тоже не хватило нескольких минут. Теперь-то Рехи понимал, когда и почему хочется разрушить целый мир.
Но рядом с ним еще стояла Лойэ, и он по-прежнему любил ее. А она теперь – ненавидела его. Жгучей смолой облеплял ее взгляд. Глаза обратились в красный камень, пересеченный жемчужными прожилками рвущихся наружу слез. Но плакать не получалось у обоих, как будто до сознания не долетела страшная весть гибели. Не так! Здесь все не так! Вдруг все перевернулось. А память застряла в тихом вечере, когда они вышли на улицу поселения. Прошло всего несколько минут? Или жизней?
Рехи вращался на месте, заламывая бесполезные руки, обожженные белыми линиями, которыми он притянул к себе Лойэ. Ноги же примерзли к праху земному и пеплу, устлавшему руины Надежды.
– Рехи, Рехи, пойдем! Рехи, пойдем отсюда! – кричал ему в ухо Ларт, но Рехи слышал лишь плеск воды на глубине. Темный омут в пещере, которой больше не существовало, как не существовало и ничего.
Рехи шатался на месте, не в силах уйти или упасть. Вскоре его скрутило пополам и вырвало желчью на сведенные судорогой ступни. Ларт подхватил под грудью, не давая упасть и вмерзнуть навечно в черную пыль. Лучше бы так, прямо в блевотине, прямо на этом месте истлеть, чтобы никогда не видеть Лойэ, не слышать ее криков, когда до нее дотронулась Санара.
– Лойэ, пойдем, пойдем! – уговаривала она, а Лойэ кричала, точно в нее вонзались иглы, точно сдирали кожу. С них обоих содрали навечно толстую шкуру животных пустыни. Натт сделал их сердца мягкими и трепетными, Натт научил их радоваться мелочам: его маленьким достижениям, его первым шагам и нелепым падениям, его звонкому смеху. И вот – он исчез. Он навечно ушел. Их первенец, их сын.
Пронзительный крик разрывал пустошь, поднимая вой ящеров за воротами. Лучше бы всех их теперь перебили. Каждого обезглавили. Рехи ненавидел ящеров, наездников, полукровок. Но взгляд застыл на лице Ларта, которое загородило полмира. Вот тоже полукровка… Нет, нельзя ненавидеть так слепо, как Разрушитель Миров. Ненависти заслужил только он сам.
– Рехи, пойдем, ты ни в чем не виноват! – говорил Ларт, и Рехи с размаху ударял его по скуле. Не верил.
– Виноват! – кричал он. Ларт ловил кулаки, выворачивал и держал перемерзшие дрожащие руки.
– Что это ты задумал? Ослепить себя хочешь, а? Кем будешь тогда, слепым мудрецом?
– Слепым глупцом! Который видел то, что не должен! Будь проклят Митрий! Это все из-за него! Это все месть Разрушителя!
Рехи взвился и выгнулся, как натянутый над пропастью мост, пожелавший заглянуть в бездну. А оттуда дохнула тлетворным потоком тьма. И вместо прозрения, нового знания, открылось вечное падение – вне времени, на грани обратного бытия. Разбитого, расколотого, перевернутого, как башня, растущая вниз. Все исковеркалось разом, все превратилось в песок и пыль под ногами идущего в никуда.
– Видеть его не хочу! Не смейте нести его в мою башню! – разбивал мир на еще более ничтожные осколки голос Лойэ, рвущийся сквозь тьму.
– Лойэ! Это все ящер! Ящер убил Натта, а не Рехи! – умолял Ларт. Вечно он покрывал его, вечно он закрывал глаза на очевидную вину тех, в кого верил. И так однажды лишился власти. Вроде бы такой хитрый, а на деле – наивный дикарь. Верить даже в себя нельзя, особенно если в груди бьется сердце предательской силы, напитанной веками боли и отвращения самого неведомого божества. Разрушителя.
