Собирались времена на лунной дорожке, растекалась музыка порванных струн. Иссякали звуки, Рехи слышал только плеск несуществующей воды, как в колодце, и созерцал кровавый свет Разрушенной Цитадели.
Если и существовал когда-то другой мир, то он истерся, сложился в короткое слово – Натт. Все прочие образы меркли. Рехи больше не знал, как называется гложущая его усталость. Вроде бы голод. Или иначе? Или все теперь называлось иначе. Слова не нужны в последнем пути. Вокруг каменистые холмы сливались с небосводом, превращаясь в горный хребет.
Рехи шел, не помня, сколько минуло смен красных сумерек. Рассвет для него навечно исчез в пасти серого ящера.
– Dies Irae, dies illa, – изрек на незнакомом языке Сумеречный Эльф и добавил, соткавшись из золы: – Конец света у каждого свой.
Голос рассеял плеск воды и мрачное оцепенение молчаливого странника. Рехи кинулся к появившемуся собеседнику с кулаками. Меч он не догадался достать. Его внезапно захлестнул всепоглощающий гнев, накатил горячей волной, как поток лавы.
– Ты! Ты!
Сумеречный стоял напротив и ничего не требовал. Безвольными плетьми опустились его руки. Вместо доспехов по ветру плыло сизое рубище, как у старого адмирала в роковой день Падения.
– Почему я не спас? – ровным тоном спросил он. Рехи замер, так и не нанеся удар. Отрешенный голос сквозил великой скорбью, без осуждения или поддельного сочувствия. Наставления и фальшивые слова утешения – последнее, что нужно страннику на пути в вечность. Рехи шел сгинуть в круговерти войны бессмертных, не желая слушать красивых речей о великом добре. Добро, которое допускает гибель детей… Во имя высшей цели или по недосмотру – это не имело значения. Какое это добро? Зло.
– Да. Почему не спас? – выпрямившись, так же спокойно спросил он.
– Этот вопрос мне задают уже очень давно и очень многие, – вздохнул Сумеречный. И тогда на Рехи вновь накатила волна ярости. Он выхватил меч и скрипнул зубами, прошипев:
– И что ты отвечаешь? «Не имел права»? «Так задумано»?
– Не мог.
Пальцы сжались на рукояти меча от нового жара, Рехи кинулся на Сумеречного Эльфа, нанося диагональный удар сверху. Но промахнулся. Молчаливый противник уклонялся, без эмоций, с застывшим землистым лицом. Он не кричал угроз и не требовал прекратить, поэтому Рехи зря растрачивал остатки скудных сил. Он отскочил и перекатился по песку, надеясь подсечь ноги противника. Хоть бы этот мрачный идол нелепо опрокинулся в песок! Но нет, опять устоял. И двигался обманчиво медленно, плавно, как во сне, пока Рехи пыхтел и фыркал. Он слабо сознавал, что и зачем творит. Лава всколыхнулась в сгоревшем сердце, сдавила грудь обидой и отчаянием. Понимание несправедливости мира требовало хоть какого-то выхода. Вот и нашелся объект для ненависти.
– И почему? Почему не спас? Почему не помог?! – хрипел Рехи, сбивая дыхание. Он нанес еще несколько отножных диагональных ударов, крутанулся на месте и остановился, так ни разу и не попав по цели.
– Если бы спас, черные линии раскроили бы землю на еще один разлом, – оправдывался Сумеречный.
– К ящерам! – закричал Рехи, запрокидывая голову и раскидывая руки. Он готовился принять ответный удар Сумеречного, прямо в сердце. Но вспомнил, что у противника нет меча. Как нет и тела, как нет и жизни. Значит, поединок с ним ничего не менял, ни к чему не приводил. Мертвым за мертвых не отомстить, не вернуть к жизни погибших.
– Ты не понимаешь! Весь остаток материка! Тогда бы погибли все… – продолжал Сумеречный. – Хотя этих «всех» и так очень мало.
Рехи вновь погрузился в оцепенение. Он тяжело дышал, опираясь на длинный меч. Воздух вырывался хрипами, изо рта сыпался песок, а к губам и лицу плотной маской горя лип черный пепел.
– И какой тогда толк от твоей силы? – дрогнувшим голосом спросил Рехи, сдерживая слезы. От них саднило глаза, долгий путь иссушил изнутри, превратил кожу в сморщенный пергамент. Будто жизнь каждого странника на земле – книга. Его фолиант, начертанный безымянным летописцем, неумолимо подходил к концу.
– Никакого, Рехи. Абсолютно, – ответил Сумеречный, садясь на песок напротив.
– Это… это Митрий тебя так ограничил? – давясь и вздрагивая, спросил Рехи.
– Получается, он.
Рехи замотал головой: чтобы ничего не слышать, чтобы идти призраком пустоши без мыслей и слов, без чувств. Так было бы немного легче, так не сбивала волна поминутной смены гнева и апатии. Две стихии боролись, скручивая нутро тугим узлом. В животе от их копошенья поселился тянущий холод, все как будто застыло и вытянулось. Все его тело – натянутая тетива. А стрела – душа. Скоро-скоро ее обещали выпустить. Да в цель бы, а не в пустоту. Была бы цель, стрела бы полетела.
Рехи упрямо напоминал себе, для чего идет: он не просто убегал от гнева Лойэ и самого себя, нет, он шел к Разрушенной Цитадели, чтобы все исправить. Но отчего делалось так больно? И оставалось так мало веры в свои силы! Явление бессмертного в лохмотьях лишь подтачивали их.
