– Море, видишь ли! – издевательски растягивая гласные, повторил деда Федя. – Море! Федор Феоктистович всю жизнь руками работал на советском производстве, до кровавых мозоле́й… А путевку в санаторий партком зажимал, потому что, видишь, не вышел им рожей Федор Феоктистович. Даже зимой, мразь такая, не давал, в несезон. Ну ничего, ничего, как парторга сожрали, так сразу и путевки начали предлагать, и всё. А Федор Феоктистович, видишь ли, гордый, не брал уже. Вы, молодежь, не понимаете сейчас такого, а трудовая гордость – она превыше всего, видишь ли, любых путевок с подачками! Вот, смотри!
Он распахнул фотоальбом и ткнул пальцем в первую же его страницу: там из прозрачного плена поблескивал золотом и кумачом диплом ударника. Ударника чего именно, Ирине видно не было – да и не хотелось знать.
– Ни одной пальмы в жизни не видел! – дед подчеркнул каждое слово ударом твердого пальца по столешнице. – И, понимаешь ли, не жалею! По морям только спекулянты катаются и проститутки, а трудовые люди…
Заметив, что Ира начала вставать с табуретки, Олег подкинулся первым.
– Да какой ты ударник, ты на мясокомбинате всю жизнь проработал! – выплюнул он. – Забойщиком!
– А и что, – спокойно согласился дед. – Конечно! Оно ж, видишь ли, сталь плавить или рельсы катать любой лишенец сможет: закончил, понимаешь, профтехучилище, да знай рычаги дергай, только про технику безопасности не забывай да для многотиражек позируй. А свиночек резать – нужен талант, нужен особый, понимаешь, склад. Она же как человек – доверяет тебе, ресничками хлопает. Если бояться будет, то, понимаешь, мяско горькое, с говном пополам. А если без страха, с уважением горлышко под нож подставляет, то и мяско как пирожное с заварным кремом. А Федор Феоктистович такое мяско стране давал, что и в Политбюро в буфете подавали, и, подымай выше, по индивидуальным просьбам самых, так сказать, высокопоставленных товарищей…
Ира поняла, что ее сейчас вырвет.
Закрыла рот ладонями, борясь с подкатывающим к горлу комом холодца.
Вскочила, бросилась к ведущей на улицу двери, не обращая внимания на издаваемые Олежей и дедом обеспокоенные звуки.
Дернула на себя ручку, уже чувствуя плещущуюся во рту кислую горячую массу.
Не ощутила удара в живот, сбившего ее с ног.
Боли не было – только вдруг предавшая ее гравитация и текущая по подбородку рвота.
Боль будет потом.
За дверью ждали.
Бритоголовый мужчина в дубленке с волчьим воротником выглядел как-то даже празднично, как современный ремейк Деда Мороза. От него пахло холодом, кожей и немного алкоголем – праздник же.
Гость переступил через корчащуюся на полу Иру, опустился на освободившуюся табуретку и дружелюбно посмотрел на Олежу – тот начал было вставать, но, парализованный ужасом, замер, скрючившись вопросительным знаком.
Деда Федя непонимающе и жалко хлопал глазами, вцепившись в фотоальбом. Он как-то уменьшился, сдулся.
– Серый, дверь прикрой, жопа мерзнет, – через плечо сказал новоприбывший.
С улицы вдвинулись еще двое: кавказец и белесый мужчина, похожий на чуть заплывшего боксера-тяжеловеса. Белесый аккуратно закрыл за собой дверь и опустил на нее металлический засов.
Олежа опустился обратно на табуретку, примирительно поднял ладони и заговорил.
– Смотрите… Слушайте, я объясню, я как бы сам не особо в курсе, там просто так получилось, что…
Бритоголовый одобрительно покивал, выцепил на столе вилку, ковырнул кусок холодца и ловко закинул его в рот. Пожевал, прикрыл глаза, замычал.
– Дед, ты готовил? Мое почтение! Правильный холодец – редкость сейчас, хер кто нормально умеет. В ресторанах говно, а не холодец, даже Аркаша хуйню делает.
Олежа понял, что его не слушают, и на полуслове заткнулся.
В телевизоре снова тряс перьями Киркоров – на этот раз в дуэте с Николаем Басковым: «Ибица! И биться сердце стало чаще!».
«Какая еще Ибица, что они несут», – неожиданно для себя подумал Олежа и сморщился.
– А что, собственно, происходит? – вскинулся Федор Феоктистович. – Я бандитизма не потерплю! Я, видите ли…
Незваный гость перегнулся через стол и слегка, в четверть силы, хлестнул старика по лицу.
Изо рта деды Феди что-то вылетело и влажно покатилось по полу.
Вставная челюсть, вспомнил парализованный ужасом Олег.
Старик охнул, дернулся. Схватился за щеку. Непонимающе поднял глаза на своего мучителя.
– Говорить мы, дедуля, будем, когда я разрешу, – объяснил бритоголовый.
Кивнул своим спутникам – те знали, что делать, без дополнительных вводных. Белесый обошел Олежу, вывернул ему руки за спину и стянул запястья полоской пластикового хомута-стяжки для проводов. Кавказец проделал то же самое с лежавшей на полу Ирой. Она попыталась было дернуться, но охнула и затихла после короткого пинка в живот.
– Ваха у нас лютый, – сказал бритоголовый деду чуть извиняющимся тоном. – Сам его боюсь иногда.
Ваха хмыкнул.
Деда Федя хотел было что-то сказать, но вспомнил прошлую попытку – и осекся. Щека, от которой он успел убрать руку, наливалась алым.
