– Ба, привет! Невесту привел! – Олег помолчал, придумывая, что еще сказать. – С Новым годом!
Ответа не последовало. Во тьме комнаты угадывалось что-то светлое, бесформенное: силуэт лежащей на кровати очень полной женщины, укрытой по шею одеялом.
– Ну всё, всё, – засуетился Федор Феоктистович. – Давай, закрывай. Она, как проснется, позовет. Не тревожь! Закусим давайте, да побеседуем. На холодное налетайте, а я мяска сейчас пожарю. Знал бы, когда будете, раньше бы сделал, а то, видишь ли, мяско́ надо только свежим, горячим! Холодное мяско́ – это, как попы говорят, грех!
Ира вдруг поняла, что ужасно проголодалась, и села за стол. Олег плюхнулся рядом – и по-хозяйски начал возиться с холодцом, дрожащим в алюминиевом судке. Дед тем временем вытаскивал банки с соленьями из огромного, суперсовременного холодильника – он здесь выделялся, казался инопланетным артефактом.
– Холодное – пушка! Никто такого не делает! Давай, наложу. Горчички еще обязательно, а, нет, – хренка! С хренком вообще бомбезно! – суетил Олежа.
– А выпить есть? – неожиданно для себя спросила Ира.
Дело было даже не в том, что она ненавидела холодец по чисто эстетическим соображениям – и без спиртного с ним бы не справилась; а просто… Ну, Новый год же.
– Шампуньского у нас, видите ли, нема, – отозвался Федор Феоктистович, переместившийся к газовой плите, – бананьев тоже. Но! Имеется вкуснейший самогон! Я, понимаешь, до этого дела всегда охотник был. Разумеется, в меру! Еще когда плешивая, извините за выражение, мразь страну развалила, ну, Горбачев Михал Сергеич, – я прям назло ему начал домашний делать. Пусть свою антиалкогольную кампанию себе засунет козе в трещину! Выкуси! Иди, Олежка, возьми там… А хотя стой, сам принесу. Да и тяпну с вами рюмочку, видишь ли, чтобы всё хорошее пришло, а всё плохое ушло к свиньям собачьим!
Дед дернул ручку еще одной двери, за которой находился, по всей видимости, погреб. Удивленно завис на пару секунд. Что-то вспомнил, смешно шлепнул себя ладонью по лбу. Вынул из кармана ключ. Отпер дверь.
Затопал по деревянным ступенькам, чем-то звякнул, повозился. Вернулся – с полуторалитровой бутылью. Ира почему-то ждала, что та будет заткнута, как в старом кино, бумажной пробкой, но нет: крышка была обычная, закручивающаяся, как на минералке.
– Давайте, молодежь, разливайте! Помянем… Нет, как там? – проводим старый год!
По комнате разлился запах жареного лука и нагретого масла – самый уютный, вкусный и домашний запах в мире.
– Давайте, видишь ли, до мяска, под салатики… – подзуживал от плиты дед, которому явно не терпелось бахнуть.
Олежа неумело разлил жидкость в три стопочки. Выпили.
– Сэм – пушка-бомба! – Олег зажмурился, как кот.
Эти пушки с бомбами казались Ире чудовищным кринжом, но не согласиться было нельзя: самогон пах лесными травами и вкручивался в организм мягко, без нажима, как там и был.
Захотелось еще.
– Федор Фекл… Фоек…
Дед хихикнул.
– Деда Федя я, деда Федя! А то язык сломаешь! Помню, парторг у нас на предприятии никогда с первого раза выговорить не мог, видишь ли, шипел, плевался, как ото чайник на плите. Ну ничего, ничего-о-о-о, со временем настропалился: Федор Феоктистович всегда к себе уважения требовал. На том, как говорится, и стоял всю жизнь. Вот вы, молодежь, про уважение-то уже и не знаете ничего, а я…
– Деда Федя, – с непривычки эти слова получились натужно, – вам еще налить?
– А я-а-ак же, а я-а-ак же!
Еще не допив вторую стопку, Ира поняла, что надо тормозиться. На голодный желудок сэм развозил со страшной скоростью.
– Я во двор пойду, подышу, – сказала она Олеже на ухо.
Тот дернулся было следом, но Ира мотнула головой. Хотелось побыть одной.
Влезла обратно в «тимбы» и пуховик, намотала шарф наподобие платка – шапки она ненавидела и никогда не носила.
На улице было так красиво, что Ира на секунду зажмурилась. Снег завалил их с Олежей следы, укрыл все окрестные развалины, разлегся на еловых лапах, падал и падал в желтом свете уличного фонаря. Она задрала голову к небу, подняла руки и закружилась, хватая ртом снежинки. Было спокойно и радостно; в таких случаях говорят «как в детстве», но ничего подобного из своего детства Ира припомнить не могла. Вот бы сейчас это как-то запечатлеть, остановить, запомнить…
Стоп.
Она влезла в карман пуховика и выудила телефон. Не задумывалась – мало ли что там кому Олежа запретил… Запрещалка не выросла.
Выбрала ракурс, покрутила на экране виртуальное колесико, настраивая фокусное расстояние. Поймала в кадр нереальный, как из «Гарри Поттера», конус фонарного света с заточенным внутри снегопадом. Сделала штук пятнадцать фотографий – для верности. Открыла инстаграм, выбрала одну, повозилась с фильтрами. Придумала подпись: «Если быть открытой миру, то чудо поджидает на каждом шагу». Подумала. Исправила «чудо» на «Чудо». Тронула кнопку геолокации. Хотела поставить «Планета Земля», «Там, где вас нет» или еще что-нибудь такое же глубокомысленное. Скривилась – нет, сейчас хотелось искренности, какой-то… настоящести. Нашла в вариантах локаций неблагозвучное, зато честное «Зекзюлино».
