Лифт останавливается, его дверцы разъезжаются в стороны, в свои потайные карманы, и одновременно с этим механический голос – как оказывается, женский – сообщает: «Пятый этаж». Петроски слегка поворачивается и, вытянув руку, показывает, что пора выходить. Я выхожу, и все это происходит так быстро, что я чуть было не пропускаю самое важное: он три раза медленно моргает, глядя прямо на меня.
Или три раза, если не принадлежите к ИСТИННЫМ.
Я резко вскидываю на него глаза – это мое движение, правда, могут засечь камеры наблюдения, но, если и засекут, я всегда смогу что-нибудь придумать: жучок в глаз залетел, ресница выпала, соломинка попала…
– Идемте, – говорю я.
Днем в субботу в коридоре пятого этажа должны были бы существовать одни привидения; все эти генералы и адмиралы, думаю я, наверняка уехали играть в гольф, или гонять теннисный мяч, или играть в хорошо оборудованном подвале своего особняка в «Axis and Allies»[42]. Но, к моему удивлению, все двери кабинетов открыты, и в каждом из них за столом сидит человек, занятый делом и сосредоточенный.
Третья от лифта дверь справа украшена бронзовой табличкой «УИНТЕРЗ, ДЖ». За ней в глубине кабинета сидит за столом тот же самый человек, которого я видела вчера днем. Он поднимает голову – мое появление явно отвлекло его от работы, – хмурится и вновь погружается в чтение каких-то бумаг. И я вспоминаю, что фамилию «Уинтерз» я вчера ночью обнаружила в списке членов Золотой команды.
– Вот мы и пришли, – говорит сержант Петроски. Он стучится – резко, по-военному, три раза, – и из-за закрытой двери раздается голос Моргана:
– Войдите.
Петроски поворачивается, сверкнув отполированной обувью (по-моему, у него даже каблуки начищены до блеска), и говорит:
– Удачи, мэм. С вашим проектом, я имею в виду. Я провожу вас обратно, как только вы закончите.
Морган встает, когда я вхожу, предлагает мне сесть и нажимает на кнопку в своем настольном телефоне.
– Энди, принесите кофе на двоих. – Он смотрит на меня. – Молоко? Сахар?
– Просто черный, – говорю я, улыбаясь ему в ответ. Если он пребывает в великодушном настроении, почему бы не подыграть ему, даже если его глаза и впрямь удивительно похожи на глаза той лабораторной мыши, которой Лоренцо сегодня утром делал инъекцию?
Он передает своему секретарю мои пожелания насчет кофе и снова садится за стол; свое рабочее кресло он специально подкрутил так, чтобы сидеть как можно выше. Наверное, думаю я, ему же страшно неудобно сидеть так высоко, у него же ноги в воздухе болтаются, потому что до пола он точно не достает.
– Итак, у вас явный прогресс?
Я смотрю на часы, висящие у Моргана над головой.
– Мы это узнаем через тридцать минут. Где Лин?
Это для него явно non sequitur[43], так что он сразу даже не находит, что мне ответить; такое ощущение, словно кто-то сперва предложил ему мороженое, а потом принес анчоусы и тунца и предложил выбирать. Пока он пытается сообразить, что бы такое сказать, уголки его губ движутся совершенно непроизвольно – сначала вниз, затем выпрямляются и, наконец, снова приподнимаются, когда он, словно не слыша моего вопроса, радостно восклицает:
– Но это же просто замечательно! Как вы думаете, мы сможем завершить работу уже завтра?
– Наша первая экспериментальная операция назначена на понедельник.
– Перенесите ее на завтра, – просит он и прибавляет: – Если, конечно, это возможно, Джин. Только если это возможно.
Я отлично умею притворяться пай-девочкой. Ему что-то нужно от меня; мне что-то нужно от него, и я говорю уверенно:
– Вполне возможно.
И Морган вздыхает с явным облегчением. Энди тихонько стучится и вносит поднос с кофе.
– Позвольте мне поухаживать за вами, – говорю я, наклоняя кофейник над двумя белыми кружками с синей эмблемой «И». – Знаете, мне очень жаль, что я на вас тогда накричала.
– Ничего, мы все сейчас переживаем серьезный стресс, Джин. Ну что, мир?
Конечно. Мир. Я едва сдерживаюсь, чтобы не напомнить Моргану, что в некоторых языках слова «мирный» и «покорный» в смысловом отношении практически идентичны, и все же вряд ли имеет смысл их смешивать. Но, увы, сейчас этот ублюдок мне слишком нужен.
– Я вынуждена просить вас о небольшом одолжении, Морган. У моей матери произошел разрыв аневризмы. В левом полушарии. В зоне Вернике.
Морган настороженно прищуривается, но пока ничего не говорит.
Трудно сказать, есть ли в его глазах хоть капля заинтересованности, или сочувствия, или недоверия, так что я стараюсь не терять ни секунды, хотя и нащупываю путь весьма осторожно, шаг за шагом.
– Вот я и подумала, нельзя ли и ее внести в список испытуемых, раз уж мы все равно начинаем клинические испытания?
– Разумеется, можно. Привозите ее завтра сюда и все устройте.
– Ну, – говорю я, – устроить все как раз довольно трудно. Она ведь в Италии.
Морган откидывается на спинку кресла, опершись обеими локтями о подлокотники, и закидывает ногу на ногу, словно пытаясь занять как можно больше пространства.
– В Италии?.. – повторяет он.
