До меня как-то не сразу доходит смысл сказанного им, и он, подтащив к себе свои джинсы, которые, как и мои, валяются на сосновом полу двумя лужицами голубого денима, вытаскивает из кармана тоненькую бордовую книжечку.
Я сразу же узнаю и это зубчатое колесо, и пятиконечную звезду, окруженную ветвями оливы, символа мира, и дуба, символа силы.
– Как ты его раздобыл? – спрашиваю я, перелистывая новый паспорт. На второй странице моя фотография, но имя другой женщины: Грация Франческа Росси. Возраст примерно соответствует моему.
– У меня есть друзья, – говорит он. – Ну, в общем, такие друзья, которых можно купить.
– Кто такая Грация? – спрашиваю я. Росси – фамилия очень распространенная в Италии, но подобное совпадение с фамилией самого Лоренцо кажется мне чрезмерным. – Твоя сестра?
Лоренцо качает головой.
– Нет. Сестры у меня нет. Грация… была моей женой. – И он, не дожидаясь моего следующего вопроса, поясняет: – Она умерла пять лет назад.
– А-а-а… – Я произношу это таким тоном, словно он сообщил мне нечто совершенно заурядное, вроде того, какая завтра будет погода, или результат Мировой серии по бейсболу, или где будут проходить следующие Олимпийские игры. Но вопросов я больше не задаю, а он не предлагает ответов. – Я не могу уехать, ты же знаешь.
Он не спорит, не приводит никаких аргументов, лишь рука его скользит по моему телу от ключицы вниз и останавливается в дюйме от лобка. И тогда он спрашивает:
– А что, если это девочка, Джианна?
Что, если это девочка?
Я лежу на боку, обводя одним пальцем золотистую эмблему на обложке моего паспорта, этого невероятно дорогого подарка, уж не знаю, сколько он стоил Лоренцо, этого пропуска на выход из ада.
Кого? Кого мне спасать?
– Мне нужно подумать. Сколько времени ты мне даешь? – спрашиваю я, глядя в полумрак нашей спаленки.
Мы оба понимаем, что времени у нас мало. Во всяком случае, у меня его останется совсем ерунда после того, как в понедельник мы проведем свою первую операцию на реальном пациенте.
– Мы, конечно, могли бы немного затянуть проект, – неуверенно предлагаю я. – Выиграть еще несколько недель…
– А тебе этого хватит?
– Нет.
Я вдруг вспоминаю, как мы с Джеки однажды поехали на пляж – это случилось уже больше двадцати лет назад, да и пляж был отнюдь не фешенебельный, во всяком случае, не Бермуды, не Канкун или что-нибудь такое. Мы сумели тогда наскрести денег только на пару ночей в жалком мотеле, из которого даже океана не было видно. И все-таки мы старались хотя бы на несколько дней каждое лето съездить в Рехобот, где пили пиво и всей кожей впитывали солнечные лучи, стараясь за этот короткий срок избавиться от безумной усталости, скопившейся после целого года чудовищной университетской нагрузки. А в тот последний раз, когда с ней туда поехали, я под самый конец радостно сообщила ей, что сумела припрятать кое-какие денежки, и теперь мы можем задержаться еще на денек, а то и на два.
– А тебе этого хватит? – спросила Джеки, посасывая ледяную «Корону», в которую еще и четвертушку лайма выжала.
– Нет, конечно, – засмеялась я.
– Все когда-нибудь кончается, Джини. Раньше или позже. Ты же понимаешь, что невозможно вечно оставаться в радужном пузыре каникул.
Я уже не помню, остались мы тогда еще на один день в том же мотеле или наутро собрались и вернулись домой. Зато я хорошо помню, что, как только мы втащили в свою джорджтаунскую квартирку пляжные сумки с купальниками-бикини и лосьоном для загара, я сразу поняла, насколько Джеки была права: эти два или даже три дополнительных дня на пляже действительно никакого значения для нас не имели, потому что раньше или позже мы все равно оказались бы здесь, в нашей берлоге, и принялись бы выбрасывать из холодильника остатки своих неудавшихся научных экспериментов и проверять скопившуюся почту, быстро утрачивая остатки загара и снова с головой погружаясь в мясорубку академических занятий.
Да, Джеки снова оказалась права. Раньше или позже все на свете кончается.
– А знаешь, – говорю я Лоренцо, – мысль об обратной направленности наших исследований впервые пришла мне в голову, еще когда преподобный Карл предложил мне снова взяться за эту тему. Я тогда почему-то сразу подумала: а ведь он, возможно, просто придумал всю эту историю насчет падения президентского братца и некой травмы, связанной с зоной Вернике. Я, помнится, стояла у себя на кухне и никак не могла отвязаться от мысли о том, что он вполне может использовать результаты моей работы и для совсем иных целей. – И когда я об этом вспоминаю, мне становится так тошно, что я зарываюсь в подушку лицом, мечтая, чтобы она вдруг взяла и поглотила меня целиком.
– Твоей вины тут нет, – говорит Лоренцо.
