Голос крови полностью

– Если верить словам Артуро, да и твоей мамы, – продолжал Дима, – Сергей Владимирович считал открытие в себе Всего Разума главной эволюционной целью человечества. Высвободить спрятанные в нас знания любой ценой. Даже ценой смерти. «И оттого в отчаянье немею, что символов огромных не постиг». Чувствуешь парадокс? Ведь истинное знание – то, что прячется в глазах Изиды, – не может быть записано, передано или получено. Оно может быть обретено только как одно целое. Поэтому, наверное, речь о том, чтобы просто взглянуть в глаза Изиды, а не, например, поговорить с ней и задать ей какие-то вопросы. Символы, как и наш язык, намекают на что-то большее, но это всегда искажённый отклик торжествующих созвучий. Они бесплодны. Они – это тупик.

Максим с удивлением посмотрел на Диму. Кажется, не ожидал от него подобных рассуждений. Дима между тем не успокаивался:

– Любые символы навсегда останутся лишь символами, то есть отблесками, тенями, никогда не смогут воплотить то, что по своей сути призваны замещать. Отсюда и терзания твоего папы. «У человека – душа, у вещи – история». Ведь он говорил это про свои экспедиции? Постоянные поиски всевозможных артефактов, каждый из которых по отдельности был для него символом главной mysterium tremendum – заложенного в нас Всего Разума. И он понимал, что такой путь ни к чему не приведёт, а другого всё равно не видел. Как высвободиться из-под титанового чехла, если он – очередной символ и не более того? Кажется, теперь я понимаю его отчаянье, его одержимость… «Стою, стою и думаю – и вновь в Ничто уходят Слава и Любовь». Сергей Владимирович отрёкся от семьи и карьеры. Бросил своё детище, антикварный магазин «Изида», бросил вас с Екатериной Васильевной. Хоть и понимал, что этого всё равно мало. Да и какой смысл отрекаться от того, чего на самом деле не существует?

Максим больше не усмехался, не перебивал Диму шутливыми вопросами. Слушал с грустью и тяжёлым сосредоточением.

– А ты? – Дима посмотрел на Максима. – Ты бы согласился обрести великое знание? Если бы можно было по одному щелчку, разом постигнуть величайшие тайны вселенной?

– Не знаю, Дим. – Макс, заложив за голову руки, откинулся на тюфяк. – Я ведь даже не понимаю, о чём ты спрашиваешь. Все эти тайны чавин, тайны вселенной… Просто красивые слова.

– А ты? – Дима неожиданно повернулся к сестре.

– Мне нравится яичница, – растерявшись, ответила Аня. – С помидорами, кабачками и сосисками.

– Что?

– Я… не хочу забыть, как её готовить. Вот и всё.

Дима, озадаченный, принялся теребить свои отросшие за последние недели кудрявые волосы, а Максим вдруг рассмеялся:

– Хороший ответ, Ань. Мне нравится. Вот ты бы точно с моим отцом не ужилась. Ты как моя мама. Отец изучал древние тексты, цеплял на бельевые верёвки картонные карточки с цитатами, а мама жаловалась, что ей негде сушить бельё. «Он мне про тайны, а я ему про сушку белья».

Аня не понимала, над чем он смеётся, – над ней или над их обсуждением в целом. Ей стало неловко и неуютно. Зря она сказала про яичницу. Это в самом деле прозвучало глупо.

– Кажется, я знаю, как ответить на твой вопрос, – приподнявшись на локтях, Максим посмотрел на Диму. – Если титановый колпак существует, я бы не хотел его снимать. Не хочу никакого великого знания. Зачем оно мне? Я растворюсь в нём. Меня не станет. А знание останется знанием. Ничего не изменится, просто я перестану существовать.

Их разговор прервала хозяйка – индианка в розовой домотканой кофте и жилетке, ярко-зелёной шерстяной юбке и жёлтой тростниковой шляпке с повязанной на тулью ленточкой, кажется, тоже сплетённой из волокон тростника. Вообще, женщины тут одевались лучше мужчин, вот только, как и мужчины, почему-то предпочитали ходить босиком. Хозяйка зашла в хижину и жестами напомнила постояльцам, что они могут брать любую из приглянувшихся им накидок. Вечерами на остров опускался ощутимый холод. Напомнила также, что её брат – тот индеец, что встретил их первым, – готов в любой момент переправить желающих к туалету на соседнем острове.

– Получается, ты, как и Фрауенберг, придерживаешься одного мнения с песенкой про семь единственных удовольствий? – едва индианка прикрыла за собой хлипкую дверь, Дима вернулся к прерванному разговору.

– Почему бы и нет? – Максим вновь откинулся на тюфяк, а чуть позже добавил: – Только не забывай, у меня по зарубежке трояк. «Маульташ» меня не впечатлила. И семи удовольствий будет маловато. Хотя про лучшее из них в той песенке сказано верно. И сейчас я бы с радостью ему предался.