Чем хуже Таламиру, тем лучше ей. Попади он в опалу, вообще бы от радости до потолка прыгала. Особенно если его в наказание в Карнавон отошлют! А если и прибили бы по дороге – радости Алаис вообще предела бы не было.
Но не стоит мечтать о невозможном. Начнем с простого.
Заработать немного денег и найти корабль, который отвезет Алаис на остров Маритани.
Мечта Алаис сбылась на пятый день.
Маританцев она узнала сразу. Нельзя сказать, что вошедшие в трактир мужчины были похожи между собой. Один – высокий и светловолосый, второй – низенький и полноватый, третий – типичный боцман, как она их себе представляла, четвертый, скорее всего, юнга. Но…
Все четверо были одеты в простые белые рубахи и черные широкие штаны, на каждом был широкий синий пояс с подвешенным к нему коротким кривым кинжалом. Но главное…
Главное Алаис поняла, пробегая взглядом по лицам мужчин.
У них у всех оказались одинаковые глаза. Разных оттенков синего, но в то же время… как море.
Оно ведь всегда одно и везде разное. Оттенок моря на мелководье и в глубине, пронизанный солнцем и отягощенный нависшими тучами, цвет течения и прибоя, окраска подводных камней и песчаного дня…
Это все море.
Оно одно, оно ласково окутывает плечи мира синим шелком, но какое же оно разное…
У юнги глаза были бледно-голубые, у боцмана иссиня-сизые, но море плескалось и пело в них совершенно одинаково. И полетела, сверкая в воздухе, золотая монетка.
– Говорят, тут певец хороший появился? А спой нам о море, мальчик?
Говорил только полноватый, остальные молчали. Алаис подумала минуту, и пальцы уверенно легли на струны.
– Прощайте, скалистые горы…
Песня на стихи Букина пришлась ко двору. Только «Рыбачий» Алаис поменяла на «наш остров». За этой песней последовала вторая – уже Юрия Антонова.
– Море, море – мир бездонный…
И видя, что мужчины задумались о чем-то своем, ударила по струнам в любимой, залихватской, почти народной:
– Шаланды, полные кефали…
Песни пришлось повторять еще по нескольку раз. И любимую «про пиво». И про любовь, и…
Когда у Алаис уже руки устали играть, она отставила гаролу в угол и припала к кружке с горячим молоком, заботливо принесенной хозяином. В трактире опять оживились, заговорили, спеша урвать момент. Потом-то говорить не захочется, только слушать. А маританцы, все это время внимательно слушавшие песни, переглянулись, и светловолосый махнул рукой, подзывая Алаис:
– Присядь с нами, певец?
Алаис подумала и согласилась. Уселась за стол, осушила одним глотком остаток молока, улыбнулась.
– Отработал я вашу монету, господа?
– С лихвой отработал, – усмехнулся светловолосый. – Хорошие у тебя песни.
– Не мои. Батины.
– А он…
– Нет его.
И Алаис не лгала. Многих из авторов уже давно нет в живых. А песни остались, они живут, проходят сквозь века, они сами как море.
– У него ты остался.
Алаис пожала плечами.
– Я остался. А у меня никого не осталось.
– А песни? – вступил юнга.
Алаис пожала плечами еще раз.
– Это не они у меня, а я у них.
Светловолосый хлопнул ее по плечу.
– Понимаешь… меня Карн зовут. Карн Роал.
– Дорт Ларин, – представился «боцман».
– Шен Реваль, – толстяк.
– Тин Тавель, – юнга.
– Алекс Тан, – без зазрения совести представилась Алаис. А что? Легко запомнить, и отозваться несложно. Хоть на Алекса, хоть на Тана. То есть Таню.
– А батя твой?
– Наполеон Бонапарт. – Алаис озорно улыбнулась. – Думаю, род он сам себе выбрал, так-то попроще прозывался. Но нам, певцам, без красивого имени нельзя.
– А что ж ты Наполеоном не прозвался? – мужчины не насмешничали, просто поддерживали разговор. Алаис развела руками.
– Рано мне еще. Я пока маленький, глупенький…
– Зато поешь хорошо…
– Говорят, на Маритани тоже песни красивые?
– Совсем другие, – ответил после нескольких секунд размышления Реваль. – Мы поем о том, что было. О героях, о богах, о королях…
Алаис еще бы покрутила разговор и так и этак, но народ начинал нервничать, господин Агилар уже сделал ей предупреждающий знак, мол, пора закругляться, и девушка решилась.
– Вы, часом, не на Маритани идете?
– Туда. А что? – нахмурился Карн.
– А место для пассажира не найдется ли?
– Мы обычно не берем чужих на корабли, – отозвался Реваль. – Корабль – это ведь не просто сбитые вместе куски дерева. Это душа, сердце, это часть тебя, или ты – часть его.
– Я понимаю. И не просил бы, если б нашел другой выход.
– Нет.
И так Карн это сказал, что стало ясно – обсуждению не подлежит.
Господин Агилар подал второй знак, и Алаис встала.
– Я настаивать не буду, если что – проезд и оплачу, и отработаю, лишним не стану. Сами не возьмете, так хоть корабль подскажите. Чтобы я в рабстве не оказался или где похуже?
И отправилась обратно.
Привычно уселась на углу стойки, взяла в руки гаролу, пробежала по струнам… и вдруг кольнуло что-то такое в сердце. Пусть ей ничего не обещали, пусть она почти ни на что не рассчитывала, но обида – чувство иррациональное.
Да пропадом вы пропади, твари! Носы дерете? Класс показываете?
«Мы чужих не берем…»
