«Он, наверное, боялся, что Марта ему все тарелки переколошматит, — предположил я. — В юриспруденции я, увы, не так силён, как вы — но если бы Марте вздумалось тогда дать ход обвинению, он, вероятно, мог бы освидетельствовать следы её укуса в частном медицинском центре и вчинить ей встречный иск за нанесение лёгкого вреда здоровью, так что неизвестно, кто бы пострадал больше. А вообще, милая моя, вы чтó, до сих пор думаете, будто я его защищаю? Да делайте с ним что хотите!»
«Нет, делать с ним в юридическом отношении я, наверное, ничего не буду», — пробормотала Ада, даже проигнорировав моё сексистски-маскулинное обращение.
«Почему?» — невинно осведомился я.
«Потому что я вам слово дала, вы забыли? — объяснила она. — Нарушать непорядочно».
«Я вас освобождаю от этого слова, если только вы убеждены, что здесь был действительно нарушен закон», — пришлось сказать мне: доля правды в её рассуждениях была, и чувство солидарности по отношению к «коллеге» у меня после исповеди Марты тоже пропало.
«Спасибо!» — поблагодарила Ада.
«Только будьте сверхосторожны! — сразу попросил я её. — Я бы на вашем месте не полагался на собственную юридическую грамотность, а посоветовался с юристом, опытным».
«Я попробую…. Чёрт побери! — она упруго вспрыгнула и принялась расхаживать по комнате, заложив руки за спину, чистый «Керенский». — Как же он мог, как он мог Марту хватать за её тоненькие ручки своими клешнями! Это ведь совсем ещё дитёнок…»
«Уже, кажется, нет, — заметил я. — Год назад — пожалуй… Я тоже возмущён. Но, кстати, удивлён, что вы принимаете так близко к сердцу, как… можно сказать, личное событие. Это связано с тем, что… у вас был похожий опыт? — спросил я наудачу. И тут же повинился: — Простите, конечно! Можете не отвечать: это совсем не моё дело».
Ада упрямо мотнула головой.
«Почему не ваше: откровенность за откровенность… Не с этим! — пояснила она. — Если бы у меня был похожий опыт, то я бы нанесением лёгкого вреда не ограничилась, ха-ха… Увы, я не котируюсь на рынке патриархальной объективации. Нет! Просто… Помните, я вчера сказала про нездоровых взбалмошных дамочек?»
«Конечно, помню», — подтвердил я.
«Так вот, — пояснила Ада, — это всё — социальная маскировка. На самом деле своей вчерашней отповедью про то, что я, мол, хочу оттоптаться на чужом ангельском образе, эта наша православная восьмиклассница меня ранила, больно ранила».
«Надо же… А отчего — больно? — рискнул я спросить. — Из-за идейных расхождений? Из-за того, что вы отказываетесь считать себя нравственным недорослем?»
«О, какой вы бесконечно, бесконечно… Неужели вы не понимаете? — Ада подошла к двери и зачем-то проверила, не стоит ли кто за этой дверью. Не поворачиваясь ко мне, она призналась севшим, слегка хриплым голосом:
«Мне нравятся девочки. Иногда я даже в них влюбляюсь. Интересно, чтó вы обо мне сейчас подумали и в какой раздел меня отнесли — хотя не всё ли мне равно…»
«Альберта Игоревна, будьте покойны, — услышал я свой собственный голос. — Ни к какому разделу я вас не причислил, и не собираюсь».
Ада быстро повернулась.
«Почему? — спросила она напряжённо, остро. — Вроде бы — грех?»
Я пожал плечами. Пояснил:
«Грех, да, не отрицаю, верней, грех — именно плотская связь такого рода, но вы не моя прихожанка — я, кстати, и в служении-то запрещён! — а без спросу лезть в чужую душу со своим судом — тоже грех, и, возможно, пуще первого. И потом, мне девочки, например, тоже нравятся, так что теперь?..»
Последнее замечание было шуткой, конечно: в рамках нравственного богословия ценность этой шутки равнялась нулю или отрицательной величине. Но уголки её губ невольно подёрнулись — и мы оба рассмеялись.
«Вы милый, — прокомментировала Ада. — То есть я знаю, что вы последнюю фразу просто так сказали, что мы по разные стороны идейной баррикады, но всё равно ценю… «Плотской связи», вашим языком, у меня не было никогда, ни с кем. Неинтересно, даже брезгливо, вне зависимости от пола. Я бы ушла в монастырь, если бы существовали монастыри для атеистов! Желательно в боевой орден, в стиле крестоносцев… Нет: мне хватает смотреть издали, любоваться. Некоторые девочки — это же цветы, нежные цветы! — проговорила она с чувством. Такой её не видел, думаю, никто из сокурсников. — Хочется их беречь, укрыть стеклянным колпаком, как Чудовище укрыло стеклянным колпаком свою розу…»
«Розу укрыл колпаком Маленький принц, — возразил я. — Впрочем, мы просто разные поколения, у нас перед глазами разные картинки».
«Маленький принц? — отозвалась девушка. — Очень лестно… жаль, что не про меня! И когда за этой розой приходят, знаете, такие господа… Теперь вам понятно, почему я на него зла? Бугорин
не должен стать деканом! Или, если уж ему так приспичило им быть, пусть даст торжественную клятву, торжественный…»
