«… Жопой, — помогла ей Лина. — «Люди читают жопой, жопой читают люди» — все видели этот стих? Хотите, перешлю в чат? Я валялась под столом!»
«А третья тема — это «гробница Ленина излучает свет», — заметил Алёша, одновременно помотав головой, как бы показывая, что пересылать этот стихотворный шедевр в общую беседу не так уж обязательно: одной строчки хватило с избытком. — Не хочу выглядеть бóльшим консерватором, чем завзятый русский монархист, тем более что логику и даже внутреннюю красоту этого предложения я понимаю… Но она — действительно излучает свет? До сих пор, во втором столетии двадцать первого века? Я имею в виду, не в буквальном смысле, а в метафизическом? Хотя бы в идейном? Или этот свет — вроде света от гнилого пня ночью в лесу?»
«Но-но, попрошу! — оскорбилась Лина за «гнилой пень». — На себя-то посмотрите, товарищи православные! Это вы у нас, что ли, — кузница новых смыслов?»
«Череп, — неожиданно произнес Герш. — Алексей заговорил про метафизику сразу после гробницы, и я сразу вспомнил, что меня зацепило в этом видео! Вы обратили внимание на форму его черепа? Второй сын Леонида Андреева наверняка бы заметил, что такой череп — знак мистических способностей, да Шульгин, кстати, и был мистиком, только нетренированным. Этот любимец женщин, денди и спортсмен был мистиком, вообразите! А ведь они оба сидели в одной Владимирской тюрьме, более того, общались, обсуждали тексты и замыслы друг друга. Вот ведь зрелище — престарелый редактор «Киевлянина» комментирует черновики «Розы мира»! Нарочно не придумаешь…»
«И что он о ней сказал? — живо заинтересовался Алёша. Борис пожал плечами:
«Ничего, верней, этого не сохранилось. Есть только его лаконичный комментарий о стихах, которые Даниил Андреев ему присылал незадолго до своей смерти: мол, «их понимать весьма трудно»».
Иван хмыкнул:
«Конечно, нелегко! — пояснил он. — Ещё неизвестно, понимал ли их сам Андреев! А если и понимал, то по-прежнему актуален вопрос: надо ли своим умом создавать вселенную, в которой придётся жить одному? Или я про него ошибаюсь, и в принципе ошибаюсь про то, как устроен мир? Что, все эти олирны, готимны действительно где-то существуют? А также адские круги Данте, Страшный суд новгородских фресок, «святый город Иерусалим, новый» Откровения и прочая… духовная беллетристика? Государя спрашивать не будем, потому что он нам ответит что-нибудь гуманно-примиряющее языком Любови Аксельрод[93]: мол, «это так и не так», решайте, ребятки, сами каждый для себя — но мне кажется, Марта могла бы кое-что об этом сказать! Где она, кстати?»
Я не успел ни пояснить, что Марта заболела, ни заметить Ивану, что своё собственное нежелание быть полностью искренним он, возможно, проецирует на меня без всякой моей вины, потому что в этот момент в моём кармане завибрировал телефон. Все юные коллеги, примолкнув, тревожно повернулись в мою сторону.
— Звонили с кафедры, — продолжал мой собеседник. — Я сообщил об этом группе и собрался выйти в коридор, чтобы принять звонок, никому не мешая.
«Оставайтесь здесь и включите на громкую связь! — попросила меня Ада громким шёпотом. — Как вы не понимаете, что это важно каждому!»
Молчащая группа услышала голос Ангелины Марковны, которая прохладно уточняла, где именно сейчас работает лаборатория («В мастерской знакомого Сергея Карловича», — ляпнул я первое, что мне пришло в голову), а также просила меня представить отчёт о деятельности коллектива за прошедшую неделю.
«Я обязательно это сделаю, — пообещал я. — Пошлю на почту кафедры сегодня к концу дня».
«Ничего подобного! — отвесила мне Суворина. — Будьте любезны, Андрей Михайлович, явиться и устно отчитаться в течение часа! Вы что, письменное взыскание хотите получить? Я оформлю!»
Я сухо попрощался и, нажав кнопку отбоя, с трудом подавил желание выругаться. Студенты глядели на меня сочувственно.
«Ай, не огорчайтесь, вашбродь! — ободрил меня Марк. — Хотите, довезу вас до факультета? Пять минут — и мы на месте! А у меня и второй шлем есть!»
Я согласился, хоть и с некоторой опаской. Никогда я до того не ездил на мотоцикле, а в жизни, как говорит молодёжь, надо всё попробовать. Последний государь тоже, между прочим, любил быструю езду: как пишет Владимир Николаевич Воейков, автомобиль его величества под управлением шофёра Адольфа Кегресса делал до семидесяти верст в час, приводя в отчаяние свиту и чинов охраны… Мой студент, впрочем, был опытным мотоциклистом и не подвергал нас ненужному риску, да и городские улицы — это не степи Таврической губернии. Вы спрашиваете марку мотоцикла? Увы, не помню — да и ничего в них не понимаю! Но зато марку автомобиля, который упоминает Воейков, назову без особых трудностей: семиместный открытый дубль-фаэтон французской фирмы Delaunay-Belleville c характерным цилиндрическим моторным отсеком.
На нашей кафедре всё осталось по-старому — вот только разве Суворина теперь сидела в кресле завкафедрой с удобством и без всякого стеснения. Ей это кресло явно приглянулось.
