«О, вы тот ещё… жук! — моя коллега в восхищении прищёлкнула языком, притворно закатила глаза. — В тихом омуте, да какие жирные черти! Но о чертях поговорим после. Тут ещё родилась одна студенческая инициатива, только не из тех, что придумывает замдекана по ВР[94] и получает за них премии, а из тех, что появляются сами по себе и никому нафиг не упёрлись. Неизвестная инициативная группа студентов ставит преподавателям, представьте себе, «оценки за поведение»! Мне — смешно, кто постарше — злится, а сделать ничего нельзя. А кроме того — не знаю, слышали вы или нет — у нас тут почти состоялась забастовка в вашу защиту. Яблонский всё быстро разрулил, но впечатление это произвело! На завкафедрой в первую очередь. Он теперь забрал себе в голову, что вы всеобщий любимец студентов и лидер тайного профсоюза — что вы вообще с катушек слетели, чуть ли не приказы пишете, в которых распоряжаетесь своими покорными вассалами. А они вам, — подавилась она смешком, — наверное, целуют кольцо на руке, как дону Корлеоне… Утром на кафедру позвонил какой-то немец, Ангелина Марковна взяла трубку, долго его слушала, после чего и пошла гулять байка про приказы и вассалов. Фриц, небось, по-русски говорит плохо, а она в своей старой голове ещё присочинила… Ну а про то, что аспирантки по первому вашему слову расстёгивают пуговицы на блузке, вообще молчу: своими глазами, можно сказать, видела… Вот Владимиру Викторовичу и неспокойно! Сама по себе ситуация с этими «оценками за поведение» плохая, а тут ещё вы по щелчку пальцев можете устроить бучу и скандал. Ведь если, скажем, даже самая паршивенькая студенческая демонстрация доберётся до главного корпуса, пройдёт с криками и транспарантами маршем мимо ректората или начнёт митинговать под окнами, то всё, плакало его повышение! Вы, конечно, вылетите с работы в первых рядах, вас-то и не жалко, так ведь и он вместе с вами! Скажите, Андрей Михайлович: а что, слухи про ваше влияние на активистов — они совсем безосновательные?»
Я вздохнул и пояснил:
«Не совсем! Управлять ими я не могу и не собираюсь, но людей этих знаю. Я, поверьте, тоже был против рейтинга! Глупость та ещё… Прислушиваются ко мне через раз, если вообще прислушиваются…»
«Потрясающе, — весело прошептала Печерская. — Знаете, нет ничего притягательнее мужчин, у которых хватило харизмы кого-то себе подчинить. Пусть даже только студентов. Ну, конечно, вы не признáетесь! Я и не ждала. Мне требуется другое. Как вы думаете, можно устроить встречу Владимира Викторовича и этих, как их, ваших народовольцев?»
«Они не народовольцы, даже и близко нет! — возразил я. — Чему остаётся только порадоваться… Даже не верю, что вы предлагаете такое! А ему… зачем это нужно?»
«Как же! — пояснила моя коллега. — Обсудить условия мирной жизни хотя бы до июня. В июне должно решиться, кто будет новым деканом! Что-то вроде: они не трогают его, а он не трогает вас. Идёт?»
Признаюсь вам честно: до этого «Идёт?» я не верил в хоть микроскопический успех затеянной Адой «тихой революции». Но вот Бугорин, человек весомый и серьёзный, крепко сидящий в своём кресле, съевший собаку на служебных интригах, через свою приближённую уже пробовал вступить с нашими «революционерами» в торги. Что-то неуловимо менялось в вузе: небольшой по внешнему выражению, но по смыслу — почти тектонический сдвиг. Неужели наша скромная лаборатория оказалась причастна к этим изменениям? Да нет же! — уверял я себя. Ну, какой из меня ниспровергатель основ? Кроме того, мне роль революционера и всегда была противна… Следовало, однако, отвечать.
«А вы ведь, похоже, его доверенное лицо, Юлия Сергеевна?» — спросил я, глядя моей коллеге прямо в глаза. Печерская заморгала. Широко улыбнулась: мол, эка невидаль!
«Он просто считает, что мне можно доверять, — пояснила она. — Я разве в этом виновата? Пока он ещё начальник, и сколько просидит в кресле, неизвестно. Вы меня осуждаете, что ли?»
«Да нет, всё естественно… Не уверен, Юленька Сергеевна, что люди, с которыми он думает заключить пакт о ненападении, захотят с ним договариваться, — признался я. — Они не такие циничные, как мы, не такие потасканные жизнью. Это — молодёжь, а молодёжь иногда бывает идейной, хотя в наше время все уже успели от этого отвыкнуть… Но передать — я передам».
«Ну, вот и чудно! — обрадовалась моя коллега. — Звоните мне в любое время, если они надумают, а я всё устрою. — Проворно она записала на клочке бумаги свой номер телефона и вложила мне его в руку. Прибавила со значением: — И в принципе можете мне звонить! А то всё аспирантки да аспирантки… Так ведь и надоест! Ну-ну, что вы сразу испугались и сделали такое выражение лица, будто я вам предлагаю поесть человечины! Шутка…»
— Марк, — рассказывал Андрей Михайлович, — домчал меня назад к «штабу группы» на квартире Гагариных: он меня терпеливо дождался, хоть я ещё раньше просил его этого не делать.
«Мы решили устроить обеденный перерыв, — пояснила нам Ада, встретив нас в прихожей. — Все уже поели. Из меня так себе хозяйка, поэтому я приготовила гречу с тушёнкой. Будете?»
