«Государь, наверное, в пост избегает скорóмного», — озабоченно сообщил Алексей, выглядывавший у неё из-за спины.
«Нет-нет, — успокоил я его. — Не настолько я его избегаю, чтобы отказаться от обеда».
Мы переместились на кухню, где Ада щедро наложила мне целую миску своего варева.
«Отличная солдатская еда! — похвалил я. — Кстати, в Первую мировую солдаты больше любили гречу, чем чечевицу. Дороже она была, что ли? А сейчас всё наоборот…»
Но от меня ждали, само собой, не сравнения теперешних и дореволюционных цен на крупу разных видов. Как-то вышло, что на кухню высыпались все — и глядели на меня в ожидании.
Вздохнув, я рассказал группе то же, что и вам сейчас. Бестактность Сувориной я, правда, попробовал смягчить, просто упомянув, что от нас теперь требуют двух отчётов в неделю. Последнее ведь дело — жаловаться студентам на своих коллег! Потому в меру своих сил я и не жаловался. Впрочем, разве эти пытливые глаза вокруг меня тоже не принадлежали именно коллегам?
Про мою беседу с Ангелиной Марковной «могильчане» выслушали с молчаливым интересом, и с ещё более пристальным вниманием — про мой разговор с Печерской. Староста не удержала торжествующего восклицания:
«А я так и знала, что он забросит удочку! Что, зашевелился, старый хрен? Ну, посмотрим, посмотрим, поторгуемся…»
«Я не одобряю таких комментариев про живых людей, — нахмурился я. — И, кстати, мне подумалось, что вы откажетесь от этих переговоров».
«Чой это?» — простецки удивился Марк.
«Да потому, что вы идеалисты! — пояснил я — Чем и привлекательны».
«Мы — идеалисты, — подтвердила староста. — Но от переговоров мы не откажемся. Вам чаю, нет? Тэд, — распорядилась она, — сделай чаю царю и принеси чашку в «залу»! Все идём туда и продолжаем обсуждение!»
— В гостиной, — продолжал Могилёв, — дождавшись, чтобы каждый нашёл себе местечко, Ада откашлялась и начала:
«Прошу внимания! Я сегодня утром завершила небольшое расследование и хочу, чтобы вы узнали про его результат. Марты нет, и это очень кстати: не представляю, как бы я рассказывала при ней… Что говорите: болеет? Вот-вот: неудивительно, переволновалась, бедняжка… Я сделаю свой доклад не ради сплетни! Нужно коллективное решение — потому что вопрос касается и нас, и тех, кто будет учиться после. Это важно!»
«Ада, не тяни волынку! — попросил её Марк. — Здесь все свои, можно не митинговать».
И девушка, кивнув, передала то, что узнала утром от меня — сухим, точным, почти адвокатским (или прокурорским) языком. Картина, изложенная этим языком, получалась резкой и неприглядной.
«Сейчас, — подвела она итог, — с нами в первый раз захотели говорить. Понятно, что не просто так! Испугались… Нам предлагают сделку, и вы слышали её условия: мы не трогаем Бугорина, а Бугорин не трогает доцента Могилёва. — Девушка перевела на меня хмурый, почти сердитый взгляд: — Как вам эти условия, Андрей Михайлович? Надо их принимать или нет? Можно им верить?»
Я развёл руками:
«Откуда же мне знать? Если вы спрашиваете из беспокойства обо мне, то верить этому соглашению можно будет только до июня. После вашего выпуска всякая «угроза» c вашей стороны пропадёт, и со мной можно будет творить что угодно. Да и вообще, мои милые юные коллеги, я тронут вашей заботой, но не могу ведь я прятаться за спины студентов! О себе я должен заботиться сам. Решайте по совести… Может быть, даже без меня? Пожалуй, вам без меня будет проще…» — я встал, чтобы дать им возможность обсудить свои секреты одним.
«Нет-нет, куда вы!» — встрепенулся Борис, и те, кто сидел ко мне поближе, едва ли не насильно усадили меня назад.
Лицо Ады прояснилось.
«Мы от вас и не ждали другого — спасибо! — поблагодарила она меня. — О вас тоже нужно побеспокоиться, но считаю, что мы обязаны выдвинуть теперешнему руководству кафедры свои условия. Я обдумывала их тщательно все эти дни и сегодня увидела ясно. Условие-минимум: Бугорин отказывается от должности декана и не трогает нашего куратора. В ответ мы обещаем ему не привлекать общественность и государственные органы, промолчим, так и быть, про то, как он хватает молоденьких девочек за руки. Но рейтинг остаётся! И его личный, и общий. А ещё мы оставляем за собой право на акты студенческого неповиновения — в любом случае, будем пристально следить за его шаловливыми ручками, и если они потянутся к новой юбке… Я окончу учёбу, но будут, надеюсь, те, кто продолжит моё дело. Условие-максимум: Бугорин пишет заявление об уходе. Тогда — тогда и вопрос снят. Я всё затеяла из-за одного-единственного человека. С уходом этого человека я уберу руки за спину, и весь наш протест, потеряв мотор, выдохнется сам собой. Да, не Бог весть какая победа в масштабах вуза, а в масштабах всей страны — смешно и говорить, но даже одно маленькое хорошее дело кое-чего стоит. Что скажете?»
Некоторое время все молчали.
«Мы что-то смелые стали, просто ужас! — заговорил Марк. — Условия ставим… Про сами условия ничего не скажу: умно, чётко. Но ведь нас всех за весь этот активизм запросто могут выпереть из вуза со справкой. Здесь каждый это дотумкал?»
