— Преподаватели беспрепятственно проходили через вахту студенческого общежития, предъявляя удостоверения сотрудников, — вспоминал Андрей Михайлович. — Не только имели мы полное право посещать общежитие, но кураторам учебных групп это вменялось в обязанность. Мы должны были проверять санитарное состояние комнат, в которых жили наши подопечные, наблюдать, не предаются ли те вредным привычкам и не пользуются ли электроприборами большой мощности, совершать при необходимости короткие увещевания и записывать свои замечания — или то, что замечания отсутствуют, — в специальный журнал. Ничего нового про обязанности куратора я вам сейчас не рассказал, верно?
Студенты нашего факультета жили по двое, но в крайне узких, тесных комнатках, в которых для экономии места администрация общежития ставила двухъярусные кровати. Дверь на мой стук открыла соседка Марты. Звали её, если мне не изменяет память, Олей.
«Я — куратор сто сорок первой… а на самом деле приехал проведать Марту и узнать, как у неё дела», — пояснил я. Оля кивнула и сообщила, что как раз собиралась сходить на кухню: то ли по действительной надобности, то ли это был деликатный предлог оставить нас одних, за что, конечно, я мысленно сказал ей спасибо.
Марта, одетая, лежала навзничь на своей постели — точней, на своём ярусе кровати, нижнем.
«Я очень рада вас видеть! — поприветствовала она меня, улыбаясь, но не вставая на правах больной. — Вот… расхворалась немного. Проревела полночи в подушку… Это всё пройдёт, не думайте! Как там наши? Чем вы занимались сегодня?»
Я сел рядом, взяв стул, и попробовал кратко пересказать события дня. Марта слабо перебрала пальцами по краю покрывала, услышав про завтрашнее голосование.
«Это ведь всё — из-за меня?» — спросила она без особых чувств.
«Да, — кратко подтвердил я. — Ада не хочет, чтобы деканом факультета становился кто-то, кто… из-за кого девушкам приходится бить тарелки».
«Какая разница? — возразила Марта несильным голосом. — На него свалится много новой работы, ему будет некогда…»
«Или наоборот», — заметил я без особого желания её убеждать.
«Или наоборот, — легко согласилась она. — Ну и что же теперь… Пусть тоже кусаются. Надо всему учиться в жизни».
Весь этот разговор был мне как бальзам на душу: тихий, спокойный, очень далёкий и от диковинных слов Эллы, и от настроения утреннего письма. Слава Богу! Можно будет с чистой совестью передать Алёше, что всё ему померещилось…
«Вы на меня не сердитесь за то, что подробности вашей истории стали известны внутри группы? — спросил я на всякий случай. — Ада сегодня утром меня буквально допросила, а я, подчиняясь своему же «высочайшему повелению», оказался вынужден отвечать…»
«Ой, ладно! — улыбнулась девушка. — Без подробностей и так ведь все знали, а насочиняли уж про меня, наверное, с три короба… Я на себе чувствовала иногда взгляды нашей старосты — кáк она на меня глядела! Словно на узницу Биркенау или будто на эту самую… Катюшу Маслову из «Воскресения». Всё к лучшему. К лучшему, что я заболела сегодня, а завтра уже приду».
«Я привёз вам лекарств!» — вдруг вспомнил я. Действительно, я накупил тогда всякой всячины, противопростудного, жаропонижающего. Понятно, что препаратами против простуды душевные волнения не лечат, но мы, русские люди, все как один считаем исключительно бестактным некими специальными лекарствами вроде антидепрессантов вмешиваться в настроение человека. И хорошо, что мы так считаем, правда же?
«Как мило, — поблагодарила меня Марта. — Не надо ничего, но спасибо большое! Оставьте на столе. Не нужно было, в самом деле: я почти совсем здоровая! Температуры сейчас у меня точно нет. Хотите проверить?»
Спросив это, она вдруг -
— Господи ты Боже мой! -
— взяла мою правую руку и тыльной стороной ладони приложила её к своему лбу.
Жест, само собой, совершенно невинный — точней, такой жест, который кто угодно сделал бы с умыслом, а Марта совершила по-детски или, может быть, показывая своё глубокое доверие ко мне. Но я — испугался. Да любой бы на моём месте испугался!
Наверное, мой испуг отразился на моём лице, потому что девушка отпустила мою руку и села на постели.
«Почему? Вам неприятно?» — спросила она тихо.
«Да что вы! — поспешил я её разуверить. — Просто…»
Ох ты, Иисусе Христе! Надо было что-то сказать, а ничего, как назло, не приходило на ум.
«Просто мне стало страшно», — признался я.
«Страшно?! — искренне поразилась она. — Чего — страшно?»
«Чего угодно… Испугался: вдруг вы бы и меня укусили?» — ляпнул я самое неудачное.
И если я сказал эту глупость, то поймите же мои причины! Четверть правды в моих словах имелась. Кто знает, что можно ожидать от автора таких писем?
Глаза Марты расширились, а губы чуть дрогнули от обиды.
«Как… как вы могли такое подумать?» — с упрёком спросила девушка.
И, снова взяв мою правую руку, она поднесла её к своим губам и осторожно, нежно её поцеловала.
Типографскими звёздочками выше автор обозначил паузу. Андрей Михайлович замолчал, и молчал верных десять секунд. Я не решался потревожить его мысли. Рассказчик наконец слабо улыбнулся.
